Читаем без скачивания Карта родины - Петр Вайль

ФОЛЬКЛОР ВОЙНЫ

Война меняет все. Понятно — разрушает. Но и создает — тоже. Новый язык, способ словоизъявления, фольклор. Возникают выразительные новые слова: «бить по зеленке» — бомбардировать лес, «нулевка» — автомат или пистолет, не бывший в употреблении.

Еще характернее устное народное творчество, точнее — мифотворчество, густо окутывающее войну с обеих сторон.

На российской стороне все рассказывают о камикадзе. Этих историй множество, с примечательно малым числом вариантов. Всегда ссылка на рассказ друга, однополчанина, одного парня из новосибирского ОМОНа, сам никто камикадзе не видел. У этого персонажа за спиной два кинжала, которые он разом выхватывает движением крест-накрест, выскакивая из развалин. На груди у камикадзе, чуть ниже горла, небольшой, но глубокий вертикальный разрез, непрерывно кровоточащий. Назначение его — ритуальное, какое именно, выяснить не удалось. Обвязан гранатами. Левое запястье намертво приковано к пулемету тонкой стальной цепочкой. Чеченские бойцы тоже рассказывают о русских — но не о врагах, а об обращенцах. Схема обычно такова. Солдат не выдержал несправедливости войны и ужасов дедовщины, перешел на чеченскую сторону. Сначала ему не доверяли, позже допустили к передовой на подноску патронов. Теперь он в первых рядах, бьет без промаха.

Российские части полны слухов, из которых самый кромешный: срок службы продлен. Даже те, у кого дембель на носу, остаются еще на полгода. На постах нашу машину осаждали двумя просьбами: просветить насчет дембеля и включить погромче музыку в приемнике, хоть на несколько минут. Среди чеченцев слухов еще больше. Марш русских солдатских матерей заставил повернуть вспять танковую колонну. Америка не разрешила Москве продолжать войну. Сняли министра обороны Павла Грачева. Павел Грачев разжалован. Павел Грачев умер.

Пожилая женщина на базаре в селе Ачхой-Мартан спросила — деловито, без аффектации, словно о прогнозе погоды на завтра: «Скажите, пожалуйста, вы не знаете, Ельцин скоро умрет?»

На российской стороне — истории о снайпершах из Прибалтики в отличительных белых колготках. Их тоже никто сам не видел, но увидеть очень бы хотел. Рассказы заканчивались одинаково: «Я человек спокойный, но если б мне такая попалась, она бы долго умирала».

Чеченцы охотно сообщают о печальной судьбе предателей — тех, кто пошел служить в милицию промосковского правительства. Им там не доверяют и чуть что — расправляются, потому что предателей никто не любит. Рассказывают о спонтанных расстрелах в Грозном — и в Черноречье, и возле Старопромысловской дороги, и в других местах. В лапидарном изложении история звучит так: российскому начальнику не понравилось выражение лица пятерых, какие-то они мрачные, так их отвели за дом и всех расстреляли. Сам рассказчик не видел, но сосед ночью ходил в Грозный — они там лежат. Трупы кое-как забросали сверху землей, но вечером прошел дождь, из большой кучи грязи руки торчат.

Руины украшаются военными граффити, которые добавляют драматизма к сохранившимся надписям и вывескам. Поначалу бросаешься записывать все — потому что все выглядит символично, потом понимаешь, что символично действительно все. Развороченный снарядами дом, а над ним — неизвестно как уцелевшее и даже не покосившееся объявление «Персональная выставка А.Абдуалиева». Пикассо позавидовал бы такой натуральной «Гернике». Завинченное в спираль: «Искусство принадлежит народу». Провалившееся посредине, под прямым углом: «Народ и армия едины». Некогда неоновое, держащееся на одной высоченной мачте, вроде флага: «Детская шалость приводит к пожару».

Прежняя мирная жизнь поглощается военной. На бывшей автобусной остановке у Алхазурово просматривается крик души фаната поп-музыки: «Майкл Жексан!» А поверх этого: «Волки умирают, но не сдаются!» — и жалких художественных достоинств изображение чеченского герба: лежащий волк под луной.

На бетоне выведено битумом: «Да откроются ворота Ада предателям!» Автор мучился: с какой буквы писать «ад» — остановился на прописной, так страшнее.

Мириады заклинаний на воротах и дверях — чтобы заметили, не стреляли, не грабили. Крупно мелом: «Здесь сейчас живут люди». И короче: «Здесь живут люди». И еще короче: «Здесь живут».

ПЛЕН ВОЙНЫ

Среди чеченских картинок есть одна, с которой мне, вероятно, суждено оставаться до конца жизни. В тот день мы приехали в Шали в середине дня, а примерно с четырех селение стали накрывать очень плотно — плотнее, чем когда бы то ни было раньше. К вечеру взрывы раздавались каждые полминуты, и местный военный комендант Асланбек Абулхаджиев, человек кинематографических данных с квадратной черной бородой и оглушительным голосом, загнал нас в подвал под штабом, где собрались вернувшиеся с позиций. В то время основные бои под Шали шли в районе Герменчука — богатого села с монументальными красно-кирпичными домами, позже сведенными до просто красно-кирпичных груд. Бойцы отправлялись в Герменчук посменно, отсыпаясь в этом подвале. Раньше только читал о том, как спят под обстрелом, теперь знаю, что это вполне возможно. Организм умнее нас, у спинного мозга рефлекс самосохранения выше, чем у головного. В одну ночевку я умудрился только наутро увидеть, что в доме взрывной волной вышибло дверь. Зато когда на нашу машину сделал заход штурмовик, с удивлением обнаружил себя в придорожном кювете, без всякого представления о том, как туда попал, а опытные окружающие сказали, что я все сделал правильно, хотя никаких правил для подобных случаев и тогда не знал, и сейчас не знаю. Доверять себе стоит — во всяком случае, своим реакциям куда больше, чем своим идеям: организм умнее нас.

Бойцы отсыпались под бомбежкой, в к девяти вечера стихло: то есть промежутки между разрывами удлинились до минуты, а то и полутора. Все, кто бодрствовал, поднялись на улицу, сгрудившись у входа в здание штаба. Нас стали расспрашивать о спутниковом телефоне, который мы таскали с собой, два-три раза в день ведя репортажи в прямом эфире. С этим хитрым устройством мы освоились, но довольно скоро потеряли комплектный компас и, будучи неполноценными горожанами, мучились с поисками направления: складную экранную антенну следовало разворачивать на юг. Днем в ясную погоду было проще: жизнь проходила на фоне прекраснейшего театрального задника — Большого Кавказского хребта, — а он-то явно размещался южнее Чечни. Но тучи или темнота сбивали с толку, и, должно быть, выглядели мы диковато, вертя телефон и кружась вокруг него в поисках юга где-нибудь среди развалин или, наоборот, на обочине в чистом поле. На третий день такого ритуального приплясывания я вспомнил, что ислам предписывает молиться обратившись в сторону Мекки, и у каждого мусульманина компас встроен в душу — так что проблема были решена. Мы окликали любого прохожего или пастуха, махали встречной машине — и немедленно получали точное указание. Поучительно было убедиться, что по крайней мере одно направление в этих местах знают безошибочно.

Чеченские бойцы заинтересовались — что это на вид тяжелое мы не выпускаем из рук даже под бомбежкой? Правда, что можно позвонить в любую точку земного шара? И в Токио можно? А что, нужно в Токио? Да нет, просто интересно. Но если у вас такой хороший телефон, вдруг сказал чеченец Резван, так дайте нашему пленному матери позвонить. Вперед выступил высокий парень, назвавшимся Андреем Ждановым. Я видел десятка два солдат в чеченском плену. Они говорили, что обходятся с ними лучше, чем ожидалось. Трудно судить о правдивости, когда конвоиры стоят хоть и поодаль, но все же рядом. Но вот матерей пленных солдат, живших неделями в чеченских семьях, где их кормили и поили, встречал не раз. Сыновей они могли видеть ежедневно, но забрать их не позволяли: пленные — обменный материал. Их берегут и вывозят в безопасные места, когда обстрел усиливается. Так было в Шали, и на моих глазах осколком авиабомбы при вывозе в горы был убит пленный сержант. Через день в Назрани начался антивоенный марш солдатских матерей, и во второй шеренге шла мать этого сержанта — я случайно услышал фамилию. Она кричала, что не позволит убивать своего сына, что позавчера видела его в Шали, что требует его возвращения домой. Я был в Шали на день позже и тоже видел ее сына — то, что от него осталось и что зарыли у трассы коридора, не простреливаемого беспокоящим огнем. Наверное, я должен был сказать ей об этом — по крайней мере объяснить, где могила, но не сказал. Надеюсь, остался жив Андрей Жданов — тот пленный, за которого попросили нас чеченцы. Резван стал рассказывать, как 1 января в Грозном рослый здоровый Андрей вышел на него, держа наперевес пулемет, а он выстрелил ему три раза под ноги и заставил сдаться. Мы развернули телефон прямо на земле, расчистив место от грязи, здесь твердой, потому что армированной битым кирпичом и осколками, при свете нескольких зажигалок набрали номер Кирова, и Андрей забормотал: «Мама, мама, мама». Родители, получившие месяц назад извещение «пропал без вести», поняли это однозначно, и отец уехал в Моздок, надеясь разыскать тело сына. Мать неизвестно чего ждала в Кирове, и наш звонок застал ее дома. Стоявший рядом со мной низенький чеченец прошептал неожиданно: «Волшебство!»