Ведь все это принадлежало ему. Все эти продукты, накопленные ценой бесконечных лишений, были его собственностью. Ради личных, а отнюдь не ради общественных интересов он обрекал себя на недоедание. Коли уж возникла необходимость изъять у него продукты, пусть ему оплатят их стоимость!
Раньше такие доводы вызвали бы у Кау-джера смех. Но теперь он спокойно выслушал Паттерсона и заверил его, что в данном случае нет никакого грабежа и все изъятое у него будет оплачено по надлежащей цене.
Скряга тотчас же перешел от протеста к жалобам: «На острове так трудно с продовольствием! Такие высокие цены! За каждую мелочь приходится платить втридорога!…» Пришлось долго торговаться, зато, когда они договорились о сумме предстоящей оплаты, Паттерсон сам помог перенести продукты.
Наконец, часам к шести вечера, все найденные припасы были сложены на площади, образовав целую гору. Оценив на глаз и мысленно добавив к ней запасы из Нового поселка, Кау-джер рассчитал, что при строгой экономии продуктов должно хватить примерно на два месяца.
В тот же вечер приступили к раздаче продовольствия. Эмигранты подходили по очереди и получали паек для себя и для семьи. Они удивленно таращили глаза при виде такого изобилия, ибо еще накануне полагали, что находятся на пороге голодной смерти. Все происходившее казалось чудом, и сотворил это чудо Кау-джер.
А тот, покончив с раздачей, вернулся в сопровождении Гарри Родса в Новый поселок к Хальгу. С радостью убедились они, что состояние больного, возле которого непрерывно дежурили Туллия и Грациэлла, продолжает улучшаться.
Успокоенный правитель приступил к осуществлению плана, намеченного им во время последней долгой бессонной ночи. Обратившись к Гарри Родсу, он сказал:
— Мне надо серьезно поговорить с вами. Прошу вас следовать за мной.
Строгое, чуть ли не страдальческое выражение лица товарища поразило Гарри Родса, и он молча повиновался. Они вошли в комнату, тщательно заперев за собой двери.
Через час друзья вышли. У Кау-джера был обычный невозмутимый вид, а Гарри Родс, казалось, преобразился от радости. Он позволил проводить себя до порога и, прежде чем пожать протянутую на прощание руку, низко поклонился и сказал:
— Можете положиться на меня!
— Полагаюсь,— ответил хозяин, провожая взглядом своего товарища, исчезавшего в ночи.
После ухода Родса Кау-джер позвал Кароли и отдал ему необходимые распоряжения; индеец выслушал, как всегда, без пререканий. Затем неутомимый правитель в последний раз пересек равнину и отправился, как накануне, в Либерию, чтобы там провести ночь.
На рассвете он подал сигнал к подъему. Вскоре все колонисты собрались вокруг него.
— Остельцы! — сказал среди глубокой тишины Кау-джер.— Сейчас мы в последний раз произведем раздачу продуктов. В дальнейшем они будут продаваться по ценам, установленным мною в соответствии с интересами государства. Деньги имеются у всех, поэтому никому не угрожает голодная смерть. Впрочем, колонии нужны рабочие руки. Всех трудоспособных обеспечат оплачиваемой работой. С этого дня труд становится законом.
Всех удовлетворить невозможно, и, конечно, некоторым переселенцам эта короткая речь пришлась не по вкусу. Но большая часть присутствующих была в восторге. Головы поднялись, спины выпрямились, словно людям вдохнули новые силы.
Наконец-то кончилось бездействие! Они еще годны на что-то! Они еще смогут принести пользу! Колонисты получили обеспеченную работу и уверенность в завтрашнем дне.
Раздалось могучее «ура!». Мускулистые руки, готовые к действию, протянулись к Кау-джеру.
И тогда, как бы вторя толпе, чей-то голос издалека позвал его. Он обернулся и увидел в океане «Уэл-Киедж», которой управлял Кароли. Гарри Родс стоял у мачты и махал рукой, посылая прощальный привет другу, в то время как шлюпка, позолоченная солнцем, на всех парусах летела вдаль.
Глава II
РОЖДЕНИЕ ГОРОДА
Кау-джер тут же приступил к организации работ. Всех, предложивших свои услуги (а надо сказать, что их было подавляющее большинство), он принял на работу и разделил на группы, которыми руководили десятники[85]. Одни начали прокладывать дорогу, соединявшую Либерию с Новым поселком, другие занялись переноской сборных домов, построенных где попало. Теперь, по указанию Кау-джера, здания устанавливали в строгом порядке: одни — параллельно, другие — перпендикулярно бывшему жилищу Дорика.
Вскоре строительство развернулось полным ходом. Дорога удлинялась на глазах. Дома размещали среди пустовавших участков — будущих садов. Широкие улицы придавали Либерии вид настоящего города, а прежде она напоминала наспех разбитый лагерь. Одновременно начали очищать территорию от мусора и нечистот, скопившихся за зиму.
Прежний дом Дорика оказался первым зданием, более или менее приспособленным для жилья. Эту легкую постройку разобрали и перенесли на новое место. Правда, она была еще не совсем закончена, но строители уже укрепили стены, поставили стропила[86]и разделили помещение перегородками.
И вот 7 ноября Кау-джер вступил во владение этим домом. Планировка его была проста: в центре продовольственный склад, а вокруг него ряд смежных помещений, двери которых выходили на север, запад и восток. Комната же, расположенная на южной стороне, не имела выхода наружу, и в нее можно было попасть только из соседних помещений.
Над дверями висели деревянные таблички: «Управление», «Суд», «Милиция». Назначение комнаты на южной стороне оставалось неизвестным, но вскоре пошли слухи, что там будет тюрьма.
Итак, Кау-джер уже не полагался всецело на благоразумие себе подобных. Для упрочения власти потребовались милиция, суд и тюрьма. Его долгая внутренняя борьба привела к поражению: он признал необходимость самых крайних мер, без которых — из-за несовершенства человеческого рода — невозможно пойти по пути прогресса и цивилизации.
Но все эти учреждения служили лишь остовом[87] будущего государственного аппарата. Для выполнения административных функций требовались служащие, и они незамедлительно были назначены. Хартлпул стал главой милиции, состоявшей из сорока человек. В суде Кау-джер оставил за собой пост председателя, а текущие дела поручил Фердинанду Бовалю.
Такое назначение могло показаться странным, но это был уже не первый случай. Выплата жалованья и продажа продуктов теперь очень усложнились. Обмен труда на продукты с появлением денег требовал сложных расчетов. На должность бухгалтера Кау-джер назначил того самого Джона Рама, который поплатился своим здоровьем и состоянием за тягу к легкой жизни. Каким образом этот никчемный человечек очутился в колонии? Наверное, он и сам не ответил бы на это. Просто поддался смутным мечтам о красивой жизни в неведомой стране, а грубая действительность преподнесла ему зимовку на острове.
