Читаем без скачивания Путешествия пана Броучека - Сватоплук Чех

Примерно в ту сторону указал Домшик со словами!

«Глянь-ка, вон тот дом принадлежал Жижке, когда он служил королю Вацлаву».

Он повел гостя дальше, на Поржичи. По дороге он показал ему с правой стороны Горские ворота с двумя башнями наверху, которые стояли в конце нынешней Гибернской улицы, и большой монастырь св. Амброжа, стоявший на месте нынешней главной таможни, слева же, в западной части нынешней Жозефовской площади и Элишкиной улицы, — стены и рвы Старого города, которые и с этой стороны доходили до реки.

В крепостной стене на небольшом расстоянии друг от друга были сделаны четыре прохода: малые ворота из королевского двора и большие ворота в конце улицы св. Венедикта (ныне Краледворская) и Долгой улицы, а кроме того также еще ворота у Влтавы. Домшик подчеркнул, что сейчас стены и ворота Старого города против Нового утратили свое значение: оба города выступают заодно, и потому из всех ворот охраняются, да и то только в ночное время, лишь двое крайних, у Влтавы.

Броучек подумал, что во время своих ночных блужданий он приблизился как раз к одним из этих двух ворот — а именно к воротам на конце Долгой улицы.

Они свернули на улицу, ведущую к Поржичским воротам. Мученик сулицы шагал, опять погруженный в мрачные мысли. Он изнемогал под бременем невзгод, которые мы выше уже перечислили, и прикидывал, не пора ли уже как-нибудь исхитриться, чтобы ускользнуть от своего неудобного хозяина, и одному попытаться найти свое счастье в Праге либо выбраться из нее через какие-нибудь ворота — что в средневековом платье было вполне возможно.

Но вдруг его размышления были прерваны вмешательством проклятой сулицы, которая наверху за чтото зацепилась. Взглянув туда, он обнаружил, что крючки сулицы попали в какие-то железные завитки, свисавшие с железной жерди над входом в один из домов.

— Опять чушь какая-то! — рассердился Броучек.

— Ты же видишь, это знак корчмы, — объяснил Янек от Колокола, помогая ему выпростать сулицу из завитков железной жердины, на конце которой пан Броучек лишь сейчас разглядел раскачивающийся хвойный венок, украшенный пестрыми ленточками.

Лицо Броучека чудным образом просияло.

— И вправду, корчма! — воскликнул он. — И сама меня остановила, словно чувствуя, что я умираю от жажды. Это перст судьбы — надо зайти.

— Будь по-твоему; если ты жаждешь, зайдем, выпьем чарку, — согласился Домшик, за что я ему искренне признателен, ибо полагаю, что мой читатель уже сыт по горло сухомяткой моих постных описаний старинных пражских улиц.

IX

Через сводчатую дверцу вошли они в дом; наш коnx с осторожностью пронес свое оружие по узкому коридорчику и в двери налево, распахнутые настежь по случаю летнего времени; они вступили в прохладный погребок со стрельчатым потолком, изящные нервюры которого заканчивались внизу тесанными из камня гротескными головками.

Пан Броучек не был поражен простотою трактирчика. К кирпичным полам он уже привык и не удивлялся, что всю меблировку составляли два похожих на козлы простых деревянных стола, некрашеных и ничем не покрытых, по бокам единственного окна, выходящего на улицу, да четыре длинные, очень грубо сработанные лавки, из коих две, за столами, были прибиты к стене, а две другие, с длинной спинкой, спереди к столам приставлены. Упомянутое окно помещалось в глубокой нише толстой стены, как в туннеле, и было так мало, что сквозь него проникал и падал на столы лишь слабый свет, в то время как остальная часть комнаты была погружена в таинственный полумрак, — и это было летом; каково же бывает зимой, если оконную раму, сейчас пустую, затягивают от морозной сырости каким-нибудь пузырем!

На полке над дверьми стояли глиняные миски и горшки, а на приступочке и узком столе в третьем углу — разнообразные деревянные, глиняные и оловянные кубки, жбаны и кувшинчики; четвертый угол занимала здоровенная печь. Особенно же отличалась древнечешская корчма от наших современных кабаков полным отсутствием едкого табачного дыма, без которого сейчас просто невозможно представить себе настоящий трактир.

За одним столом сидели трое мужчин, за другим — тощий безбородый юнец в серой драной одежке с видавшим виды зеленым капюшоном; на шее у него висел замызганный кошель, за широким поясом заткнуты какие-то таблички и несколько гусиных перьев, а на нем привешено что-то напоминающее маленькое почерневшее кадило, — без сомнения, средневековая чернильница. Кто сможет припомнить описание бедного школяра в древнечешских виршах о школяре и подконюшем, сразу узнает в этом посетителе трактира его родного брата.

Навстречу вошедшим поднялся один из мужчин и дружески приветствовал Янека от Колокола.

— Я ходил к Поржичским воротам поглядеть, что нового, — сказал он, — и вот разговорился и познакомился с Мирославом, Золотых дел мастером с вашей стороны, ив Старого города, да вот с Вацеком Бородатым из наших союзников жатецких. Все мы, от жары изнемогаючи и жаждой одолеваемые, зашли согласно выпить по чарочке на доброе здоровье и во славу божию. Выпей и ты с нами и присядь за наш стол с товарищем твоим.

— Матей, прозванием Бурчок, гость мой из далеких стран, но чех и пражанин урожденный, — представил Домшик своего спутника, — который в это время с глубоким вздохом осторожно ставил в угол свою сулицу.

— Будь здоров, Мацек! — приветствовали пана Броучека мужчины и протянули ему свои кубки.

Пан Броучек слегка нахмурился, услышав это более чем панибратское обращение, но, будучи уже знаком с дурными средневековыми манерами, отпил чуточку из одной чаши и нашел, что она содержит крепкое вино темно-красного цвета, очень приятное, хотя и несколько странноватое на вкус.

— Допивай! — подбодрил его Мирослав, Золотых дел мастер.

Пану Броучеку очень хотелось пить, поэтому он не стал отнекиваться и одним духом осушил вместительный кубок.

— Ну, ты питух хоть куда! — воскликнул Вацек Бородатый.

Этогo пан Броучек уже не мог стерпеть.

— Я бы попросил не обзываться, — отрезал он, оскорбленный до глубины души. — Я вам не петух!

— Ты чего это! — удивился Вацек. — Неужто гневаешься, что я тебя питухом назвал? «Добрый питух — добрый битюк», говорят у нас на Жатчине. И воистину, ежели ты так бьешь, как пьешь, ты и впрямь весьма кстати воротился. А потому, по старой поговорке, пейпей, да смеху не пропей, милый Мацек!

— Мое имя — Броучек, и при крещении меня нарекли Матеем, — значительно произнес раздраженный пришелец из нового времени, не прикасаясь к кубку, придвинутому к нему жатечанином.

Теперь уж рассердился Вацек.

— Ты пощто брезгуешь моим угощением?! — вскричал он, засверкав очами. Потому ли, что я простой землепашец?

— Вы не поняли друг друга, братцы, — стал утихомиривать их Янек от Колокола. — Мой гость, Вацек, пребыл много лет на чужбине и немного подзабыл чешскую речь. Ты же, гость, уведаи, что Мацек у нас не обидное обращение. Так мы изменяем все имена в обычной беседе. Вот мой родич Войтех — он отнюдь не бедняк в Новом городе, но всяк зовет его просто Войта от Павлинов, как меня — Янек от Колокола; и Мирослав тоже обиды не поимеет, ежели ты назовешь его просто Миреком; от Вацлава обычное уменьшительное Вацек, ну а от Матея — Мацек.

— А у вас, что же, и фамилий нет? — осведомился лая домовладелец, немного успокоившись.

— Почему, бывают, и довольно часто, у кого по отцу — вот как Павел Петров, или по ремеслу, как Мирослав, Золотых дел мастер, или по месту жительства, как Войта и я, или по какой-нибудь особенности — как вот тут Вацек Бородатый из-за своей длинной бороды, ну и прозвища разные есть.

— Но тогда у вас бывает, что отец и сын именуются по-разному?

— Понятно, бывает. Редко какое прозвание остается насовсем в семье… Но теперь опрокинь Вацекову чару, а ты, корчмарь, принеси и нам чего-нибудь выпить.

— Вино все — есть только медовуха.

— Медо… — начал было пан Броучек с жестом ведичайшего отвращения и, привстав, повернулся в том направлении, где стояла его сулица, будто собираясь уходить.

— Тебе что, мой мед не по вкусу? — рассердился корчмарь. — А между тем ты выпил до дна уже вторую чашу.

И указал на кубок Вацека, который пан домовладелец только что осушил, послушавшись своего спугника.

Пан Броучек вытаращил глаза.

— Это… это была медовуха?

— Ну да! Ты что, меду не пил? — удивлялись, посмеиваясь, древние чехи.

— Теперь я понимаю, почему ты от него нос воротил, — сказал Домпшк. Ты, видать, думал, что это простой неперебродивший мед, какой из сот вытекает. О, мед — приятнейший наш домашний напиток, и жалости достойно, что в напш дни число его любителей все более и более убывает.

Наш современник был вынужден признать, что до той поры легендарный рыцарский напиток представлялся ему разновидностью сладкого дегтя, и посему воздал ему теперь хвалу наивысочайшую. Настроение его вообще стало улучшаться. После мучительных хождений по жарище — с сулицей, в тесных сапогах- так приятно посидеть в свое удовольствие в прохладном кабачке, да и две чаши, им выпитые, тоже, по-видимому, способствовали восстановлению его сил, телесных и душевных.