Более убедительное объяснение гласит, что агрессия важна для вида, поскольку именно она регулирует отношения доминирования, а доминантный лидер пользуется немалыми преимуществами. Высокопоставленные самки в сравнении с теми, кто стоит ниже в социальной иерархии, раньше беременеют, чаще рожают, а их потомки имеют больше шансов дожить до зрелости. Это – серьезное преимущество, которое может стоить неудобств, связанных с фаллообразным клитором.
Тем не менее загадка не решается столь легко. Исследования пятнистых гиен показывают, что блокирование поступления андрогенов в матку не приводит к возвращению к «типичным» гениталиям самок. Получается, что развитие фаллического клитора по большей части не зависит от этих гормонов, что подрывает нашу теорию, гласящую, что женский фаллос – побочный продукт естественного отбора, направленного на повышение агрессивности. Так что, пока мы не узнаем больше о том, за счет чего развивается этот орган, боюсь, причина, по которой ты наделена столь необычным и доставляющим столько неприятностей отростком, так и останется загадкой.
Итак, было высказано предположение, что самки гиен имеют столь поразительную половую систему потому, что у них развитие идет по мужскому типу – от переизбытка мужских гормонов женская половая система начинает развиваться в соответствующую сторону. Но оказалось, что от концентрации андрогенов формирование удивительных особенностей женской половой системы гиен не зависит.
В связи с этим можно предположить, что псевдо-мужские половые органы самок гиен – это, на самом деле, не побочный результат деформирования женских половых органов к мужскому типу, а специальные морфологические черты, которые имитируют мужские половые органы (чисто внешне). И верующие дарвинисты пока не знают, зачем это понадобилось пятнистым гиенам. Однако подсказок от креационистов они принимать не хотят.
Хочу добавить, что автор цитаты говорит о повышенном уровне агрессии гиен, как о безусловно полезном признаке. Хотя такое утверждение, как минимум, спорно. Точно так же (чисто умозрительно) можно заявить, что повышенная агрессивность гиен, наоборот, вредит и этому виду в целом, и отдельным особям. И после этого пригласить рассказать что-нибудь на эту тему Ричарда Докинза. Ведь Ричард Докинз в своё время любил порассуждать на тему «благородства» животных, доказывая, что когда животные одного вида сдерживают агрессию друг против друга, то это им, на самом деле, биологически выгодно.[100] Таким образом, верующие дарвинисты ведут себя, как профессиональные гадатели на кофейной гуще, которые видят в кофейной гуще каждый раз именно то, что им удобно видеть в рамках «единственно верного учения». И когда эти гадатели начинают говорить прямо противоположные вещи, их «очная ставка» была бы весьма поучительной.
Пусть бы они вместе с Оливией Джадсон (автором приведенного отрывка про гиен) обсудили бы этот вопрос. Со стороны это будет здорово смотреться. Один убежденный дарвинист будет уверять, что повышенная агрессия – полезна для этого вида, а другой убежденный дарвинист будет говорить, что полезна пониженная агрессия. Точь в точь профессиональные гадатели.
Ну а на самом деле, мы знаем много разных видов зверей, самки которых вполне достаточно агрессивны (достаточно для успешного выживания этого вида). Начиная с домашних кошек, и кончая росомахами, тигрицами или медведицами. Мы не можем назвать этих самок «мирными одуванчиками». Тем не менее, никто из них не рождает детенышей через клитор. И их дети не убивают друг друга вскоре после рождения. Даже такие социальные звери (со сложной системой иерархии), как волки или гиеновидные собаки – тоже не имеют ничего подобного тому, что демонстрируют нам пятнистые гиены.
Однако чего это нас всё время тянет опровергать дарвинизм? Ведь мы в этой главе просто считаем рейтинги скорости (воображаемой) эволюции в зависимости от силы давления естественного отбора. А мы явно увлеклись описанием особо экстравагантных «чудес природы». Начиная с бамбука, погибающего после первого же размножения семенами, и кончая поразительными самками пятнистых гиен, половая система которых зачем-то имитирует половую систему самцов. Причем внешнее сходство, действительно, впечатляет. Чего никак нельзя сказать об эффективности размножения обладательниц этого «чуда природы».
Увлеклись мы в том смысле, что вряд ли, например, переход каких-нибудь бабочек к размножению на стадии гусеницы – это такое уж легкое эволюционное изменение, которое может произойти благодаря одной единственной мутации. Скорее всего, для такого события требуется внести целый ряд генетических изменений. А раз так, то можно сказать, что подобные изменения могут появляться в природе либо очень редко, либо очень постепенно (правда, тогда не очень понятна польза от такой «постепенности»). И следовательно, мы и не наблюдаем сегодня в природе подобных изменений.
Хотя я старался подбирать такие примеры, которые косвенно свидетельствуют именно о возможной легкости соответствующих эволюционных изменений… в рамках самой же теории эволюции. Действительно, существование в пределах одного и того же рода рыб (Oncorhynchus): 1) «одноразовых» лососей, 2) «многоразовых» лососей и 3) лососей, в целом, «одноразовых», но у которых отдельные особи могут быть «многоразовыми» – существование такого рода рыб как бы намекает на то, что подобные изменения должны осуществляться легко. Если мы, конечно, считаем, что эти различия являются именно результатом эволюции, а не чего-нибудь другого. Или, например, существование многочисленных линий организмов, размножающихся с помощью партеногенеза в рамках одних и тех же таксонов с видами, которые размножаются «классическим» половым способом – начиная от разных насекомых и кончая рыбами, амфибиями и ящерицами – этот факт тоже намекает нам, что такие эволюционные переходы могли бы осуществляться достаточно легко. Наконец, те же пятнистые гиены, в рамках всё той же теории эволюции, шли к своей поразительной половой системе (вот только зачем шли?) тоже, наверное, не слишком тяжелыми эволюционными путями. Потому что ни один из ближайших родственников пятнистых гиен ничего подобного не имеет.
Тем не менее, чисто теоретически, возражение насчет возможной сложности (и следовательно, редкости подобных изменений в природе) в данном случае привести можно. Поэтому давайте на всякий случай зафиксируем скорость распространения некоего (теоретического) признака, повышающего приспособленность организмов вдвое, и дальше сосредоточимся уже на таких признаках, для реализации которых было бы достаточно всего лишь одной мутации – в прямом смысле этого слова.
1. Итак, если какой-то признак повышает приспособленность особи на 100 %, то он завоюет популяцию всего примерно за 20 поколений. Запомним это.
2. Если же какой-то признак повышает приспособленность на 10%, то, как я уже говорил выше, этот признак может завоевать популяцию всего примерно за 150 поколений. Даже для полевых мышей, которые размножаются 3–4 раза в год, эти 150 поколений реально воплощаются в 40–50 лет. То есть, эволюцию подобных признаков мы могли бы пронаблюдать прямо на глазах (!) даже у позвоночных животных. А не только у березовой пяденицы.
Причем «эволюция березовой пяденицы» нам уже на практике показала, как это могло бы быть в живой природе – небольшое генетическое изменение, но оказавшееся полезным в рамках дополнительных 10 % приспособленности, и поэтому лавинообразно распространяющееся в популяциях всего за 40–50 лет (см. ниже).
И вот мы (точнее, дарвинисты) предполагаем, что вся живая природа у нас эволюционирует прямо сейчас под действием естественного отбора. То есть, все существующие миллионы биологических видов (и миллиарды популяций)…
А где примеры?
3. Если какой-то признак повышает приспособленность особи всего на 1 %, то он будет завоевывать популяцию примерно в 10 раз дольше, чем предыдущий (который повышал приспособленность на 10 %). То есть, такой признак завоевал бы популяцию (до 95 % носителей этого признака) примерно за 1000–2000 поколений (а если повезет, то и за 800).[101] Понятно, что 1000–2000 поколений – это уже достаточно серьезный промежуток времени.
Но во многих случаях даже такие эволюционные изменения вполне можно было бы зафиксировать. Во-первых, для многих организмов – тысяча поколений – это всего примерно 250–350 лет. Например, для тех же полевых мышей (см. выше). Понятно, что 250–350 лет, в принципе, доступны для прямого изучения, особенно если произошла морфологическая эволюция каких-нибудь косточек, панцирей, раковин, семян или орехов, которые способны легко сохраниться на протяжении озвученного промежутка времени. Или даже листьев и травянистых стеблей, которые вполне могут «протянуть» это время в состоянии гербария. Во-вторых, совсем не обязательно дожидаться полной победы нового признака в популяции. Например, если новому признаку повезёт, то примерно через 400 поколений уже половина особей этой популяции будет обладать этим признаком. Понятно, что когда сначала этого признака не было вообще, а через некоторое время этот признак имеется уже у половины всех встречающихся особей данного вида, то такое обстоятельство вполне могло бы быть замечено даже обычными людьми, не говоря уже о профессиональных биологах. А ведь 400 поколений для тех же полевых мышей – это всего 100–130 лет. И это (напоминаю) при давлении естественного отбора, равном всего 1 %. Теоретически, появление таких признаков, которые приводят к разнице в приспособленности всего 1 %, кажется вполне вероятным, или даже весьма вероятным. Тем более, если в нашем распоряжении все миллионы биологических видов Земли, из которых, как минимум, десятки тысяч видов уже очень хорошо известны и изучены.
