5
"Я не знал, братья, что он первосвященник!" Это признание апостола в неведении первосвященника многим представляется удивительным. Однако удивительного здесь ничего нет. Первосвященник был новый для Павла (вступивший в должность гораздо после его обращения, около 48 года по Р. Х.), и Павел, хотя бывал иногда в Иерусалиме, мог не иметь ни побуждений, ни интереса узнавать его лично, хотя мог знать его имя. Вполне возможно, что трудно было узнать незнакомого первосвященника и в самом собрании, так как по отличиям одежды его можно было узнать лишь при священнослужении (ср. к Мф. XXVI, 65). Не всегда можно было узнать первосвященника и по месту председательскому, которое не было неотъемлемым и насущным правом первосвященника, так как Синедрион имел право сам выбирать сопредседателя (ср. к Ин. XI, 49). Так или иначе, искренность Павла не оставляет места сомнениям. Признание неведения своего относительно первосвященника не было, впрочем, отрицанием силы сказанного Павлом. Заявляя, что он не сказал бы этих своих слов из уважения к достоинству первосвященника, он, однако, дает понять, что оставляет за собою право повторить их в отношении самого поступка, без внимания к личности. Данный урок беззаконию, таким образом, остается во всей своей силе и значении.
"Ибо написано...", - т. е., если бы я знал, что это первосвященник, то не сказал бы, ибо написано... и т. д. (Исх. XXII, 28 по LXX),
6
"Узнав же Павел..." Вероятно, по каким-либо отличиям во внешности и благодаря отдаленному знакомству с некоторыми Павел замечает искусственную сплоченность своих судей, при непримиримом до крайности противоречии их религиозных убеждений, и это наводит его на счастливую мысль перенести свой вопрос на другую почву, на которой прежде всего обнаружилось бы отсутствие единодушия в предубеждении против него. С удивительным присутствием духа, проницательностью и мудростью, одним смелым оборотом мысли и речи он разлагает собрание на взаимоуничтожающие его элементы, привлекая на свою сторону из двух господствующих здесь партий сильнейшую фарисейскую.
"Я - фарисей, сын фарисея..." - (в некоторых списках сын фарисеев), т. е. не только по личному своему убеждению фарисей, но и по природе, природный потомственный фарисей, в котором не только убеждения, но и плоть, и кровь древних фарисеев. Этим признанием апостол не только отделял себя от той части собрания (саддукейской), которая позволяла себе отрицать некоторые истины закона Моисеева (ст. 8), но и увлекал, так сказать на бой другую правомыслящую часть собрания (фарисейскую), указав и наиболее больное место раздора, с которого следовало начать.
"За чаяние воскресения мертвых меня судят..." Перевод подлинника в данном месте страдает важною неточностью. В греческом тексте это место читается так: περί ελπίδος καί αναστάσεως νεκρω̃ν εγώ κρίνομαι..., точнее русского славянский текст: "о уповании и воскресении мертвых аз суд приемлю". Так как слово чаяние, упование, надежда имело специальный смысл и относилось к Мессии, Мессианским чаяниям (ср. Лк. II, 33), то и выражение Павла прежде всего хочет сказать, что он стоит пред судом за Надежду Израиля - Мессию (ср. XXVI, 6). Что касается второй половины обвинения - воскресения мертвых, то здесь подразумевается, конечно, прежде всего христианская вера в воскресение Спасителя, а потом и вообще вера в воскресение мертвых, по примеру сего уже воскресшего "Первенца мертвых". Как в той, так и другой части обвинения Павел указывает лишь общие соприкосновенные с фарисейским учением стороны, независимо от христианского понимания дела, чем и достигает страстной защиты себя в разгоревшемся на этой почве споре. Бесподобно мудрый и искусный прием! Лучшая и сильнейшая защита!
7-8
"Произошла распря..." - из дальнейшего видно (ст. 9), что распря сильная и страстная, вполне оправдавшая надежды Павла.
"Саддукеи говорят, что нет воскресения, ни ангела, ни духа...", с учением о которых тесно связано учение о воскресении. Ср. к Мф. III, 7; подробнее о сектах сообщает Археол. Флав. XVIII, 1, 4; О войне Иуд. II, 8, 11.
9
"Книжники фарисейской стороны...", - т. е. представители фарисейской учености (ср. к Мф. V, 20), бывшие на собрании, не только стали на сторону Павла, но и ядовито укололи противную партию допущением возможности, что Павел говорит по научению отрицаемых саддукеями ангела или духа. По-видимому, фарисеи знали об обстоятельствах обращения Павла (может быть, успевшего сообщить об этом в продолжение заседания), и выражение их - "если дух или ангел говорил ему..." - представляет вольную передачу его рассказа о явлении и словах ему Господа.
"Не будем противиться Богу..." Это выражение находится далеко не во всех древних списках, и отсутствие его придает вышеприведенной фразе несколько другой оттенок мысли, приемлемый и при чтении целиком данного места. Греческое построение речи вполне позволяет и как будто даже требует самостоятельного понимания первой части изречения: ει δέ πνευ̃μα ελάλησεν αυτω̃, ή άγγελος - "а что если дух говорил ему или ангел?" Подразумевается, конечно, то, что, может быть, впоследствии и появилось в тексте вместо пояснения: μή θεομαχω̃μεν - не будем Богоборствовать!
10
"Чтобы они не растерзали Павла..." Спор достиг такой степени запальчивости и раздражения, что тысяченачальник начал небезосновательно опасаться, как бы Павел не сделался жертвою взаимного раздражения партий, как бы одна из них - враждебная ему, саддукейская - в раздражении не бросилась насильно на апостола, чтобы нанести ему оскорбление, а другая - временно расположившаяся к нему, фарисейская - не ринулась на защиту его, и как бы при этом они не растерзали Павла в буквальном смысле слова.
"Повелел воинам сойти..." - из Антониевой крепости к месту заседания Синедриона, вероятно, во дворе язычников при храме. Тысяченачальник теперь имел двоякий долг охранять безопасность Павла и как блюститель порядка, и как охранитель прав римского гражданства.
11
"Явясь ему..." - как? во сне или состоянии экстаза (ср. XXII, 17-18), из текста не видно. Слова Господа, явившегося Павлу, и ободряют его, чтобы он не боялся иудеев, и предвозвещают продолжение его любимого проповеднического служения в самом центре языческого мира - Риме. Это - и лучшая защита узника, и лучшее ему утешение.
12
"Некоторые иудеи..." - вероятно, из прежних малоазийских гонителей Павла (XXI, 27), не без поощрения и содействия новых врагов его, саддукеев.
"Заклялись..." - наложили на себя обет с клятвою, т. е. с призыванием на главу свою проклятия Божия, если они вкусят пищу, не исполнив своего намерения. Такая формула заклятия содержит в себе сильнейшее побуждение к немедленному и неустранимому ничем осуществлению предпринятого замысла.
14
"К первосвященникам и старейшинам..." - несомненно первосвященнической партии. Ее согласия и одобрения было достаточно, чтобы убедить Синедрион на вторичное собрание по делу Павла. Для сего достаточно было обратиться уже к одному первосвященнику, способному, по свидетельству Иосифа Флавия, на какое угодно преступление.
16
"Сын сестры Павловой..." О нем, кроме здесь сказанного, ничего более неизвестно.
"Вошедши в крепость..." Вероятно, апостол после объявления о своем римском гражданстве содержался в крепости без особенных строгостей, так что к нему могли иметь доступ родные; так было и в Кесарии после (XXIV, 23), и в самом Риме (XXVIII, 16).
17
Чтобы не разглашать дела, требовавшего возможной тайны, апостол не говорит о нем сотнику, а просит отвести племянника своего прямо к тысяченачальнику, так что знали о замысле на жизнь Павла только трое - сам Павел, племянник его и тысяченачальник (ст. 22). "Достойно удивления, говорит Златоуст, как Павел не смутился и не сказал: что же это значит? Справедливо ли сказанное мне Христом? (ст. 11) Нет, он не думал и не чувствовал ничего такого, а только веровал. Впрочем, веруя, он не дремал, и не преминул сделать то, что можно было при помощи человеческой мудрости".
18
"Узник Павел..." - при сравнительной легкости заключения Павел все же остается узником ввиду неопределенности важности и степени его виновности.
