Читаем без скачивания Аттические ночи. Книги XI - XX - Авл Геллий

(5) „Неясность, — сказал Секст Цецилий, — давайте не будем вменять в вину писавшим, но припишем глупости непонимающих, хотя и те, кто плохо усваивает то, что написано, тоже освобождаются от вины. (6) Ибо долгий век стер древние слова и нравы, которые помогают постичь смысл законов. Ведь Таблицы были составлены и записаны в трехсотом году от основания Рима, с какового времени и до этого дня, как кажется, прошло немногим меньше шестисот лет. [1346] (7) Однако что можно посчитать в этих законах написанным сурово, если не считать суровым закон, который казнит назначенного по закону судью или арбитра, уличенного в том, что он взял деньги, чтобы рассудить дело, [1347] или тот закон, который вора, пойманного на месте преступления, передает в рабство тому, у кого совершена кража, [1348] а ночного вора дает право убить? [1349] (8) Скажи же, прошу, о муж, столь стремящийся к мудрости, разве ты думаешь, что нечестность этого судьи вопреки всякому праву, божественному и человеческому, продающего свою присягу за деньги, или невыносимая наглость изобличенного вора, или коварная жестокость ночного бродяги не заслуживают смертной казни?“

(9) „Не спрашивай у меня, — говорит Фаворин, — что я думаю. Ибо ты знаешь, что я имею обыкновение, сообразно с учением школы, к которой я принадлежу, скорее задавать вопросы, чем выносить суждения. [1350] (10) Но римский народ, которому подобные проступки казались заслуживающими кары, однако наказания такого рода — чрезмерно суровыми, — не поверхностный и не презренный судья, ибо он позволил этим законам, которые требуют столь непомерных наказаний, одряхлеть и умереть от старости. (11) Как, например, [римляне] осудили бесчеловечно написанный закон о том, что если человек, вызванный в суд, в силу нездоровья или возраста слаб и не способен прийти [сам], то ему не предоставляют крытую повозку, а выносят и помещают его на вьючное животное (jumentum) и везут из дома к претору в комиции, словно на каких-то невиданных похоронах. [1351] Ибо по какой причине человека, ослабленного болезнью и не способного выступить в свою защиту, везут на суд к сопернику привязанным к вьючному животному? (12) Разве и тебе не кажется слишком мягким то, что и мне представляется таковым, а именно, следующее определение наказания за обиду: „Если кто-то нанесет обиду другому, пусть штраф будет 25 ассов“? [1352] Ибо кто будет столь беден, чтобы 25 ассов удержали его от желания нанести обиду? (13) Так и ваш Лабеон [1353] в книгах, которые он написал о законах Двенадцати таблиц, не одобрил этого закона, сказав: <***> [1354] Дуций Вераций был человек чрезвычайно дурной и чудовищно безрассудный. Он ради забавы мог собственной рукой хлестать по лицу свободного человека. За ним следовал раб, несший кошелек, полный ассов; надавав кому-либо пощечин, [Вераций] тотчас приказывал [рабу] уплатить согласно Двенадцати таблицам 25 ассов. Поэтому, — продолжал [Фаворин], - впоследствии преторы приняли решение совершенно отменить этот закон и постановили, что они сами будут оценивать стоимость обиды.

(14) Однако, как я сказал, очевидно, что кое-какие вещи в этих законах даже не находят себе места, как, например, в законе талиона, [1355] слова коего, если память меня не обманывает, следующие: „Если кто причинит [другому] членовредительство и не будет достигнуто соглашение [с потерпевшим], пусть будет [тому] равное возмездие (talio esto)“. [1356] (15) Ведь наказание по закону талиона не может породить ничего, кроме жестокой мести. В самом деле, если тот, у кого член тела поврежден другим человеком, хочет по праву талиона нанести этому человеку такое же повреждение, то, спрашиваю я, может ли он восстановить равенство, нанеся одинаковый ущерб членам тела? В подобном деле неразрешима прежде всего эта трудность. (16) Что если телесный член, — говорил далее [Фаворин], - был сломан другому неумышленно? Ибо то, что сделано по неведению, должно быть и возмещено по неведению. Ведь случайный и обдуманный удар не подпадают под одно и то же возмездие. [1357] Итак, каким же образом сможет воспроизвести [действия] человека, [нанесшего ущерб другому] по неведению, тот, кто при совершении возмездия должен по справедливости действовать не по своему желанию, но неумышленно? (17) Но даже если [кто-то] причинит ущерб умышленно, такой [человек], пожалуй, никак не потерпит, чтобы ему нанесли более серьезные и обширные травмы. Я не нахожу [способа], чтобы можно было гарантировать какое-либо равновесие и меру. (18) Если же будет допущено несколько большее или иное [повреждение], то может произойти дело смехотворной дикости, поскольку возникнет противоположное действие ответной мести и взаимное возмездие будет бесконечно нарастать. (19) А о бесчеловечности расчленения и разделения человеческого тела, когда одного человека, осужденного за денежный долг, отдают на растерзание многим, [1358] не хочется вспоминать и стыдно говорить. Ибо что может показаться более диким, более отдаленным от человеческой натуры, чем то, что члены и суставы несостоятельного должника жесточайшим образом разрывались, точь-в-точь как ныне вещи продаются по частям?“

(20) Тогда Секст Цецилий, обняв обеими руками Фаворина, говорит: „Ты один в наше время в самом деле сведущ не только в греческих, но и в римских делах. Ибо кто из философов настолько основательно знает каноны своего учения, насколько ты изучил наши законы децемвиров? (21) Но я прошу, однако: сойди понемногу с этого твоего академического пути рассуждений и, оставив всякое стремление к опровержению и наблюдению, рассмотри серьезнее, какого рода те мысли, что ты осудил, (22) и не презирай древность этих законов, потому что большей их частью уже сам римский народ прекратил пользоваться.

Ты ведь, конечно, хорошо знаешь, что применение законов и способы их изменения [1359] не остаются в прежнем виде, меняясь сообразно нравам времени, роду государства, из соображений полезности в настоящий момент, в зависимости от буйства пороков, которые следует исцелить; и более того, как лик неба и моря, так и они принимают различные формы под воздействием бурного хода событий и судьбы. (23) Что казалось более здравым, чем знаменитый законопроект Столона о заранее определенном числе югеров? [1360] Что более правильным, чем плебисцит Вокония об ограничении наследственных прав женщин? [1361] Что для устранения роскоши среди граждан считалось столь же полезным, как закон Лициния и Фанния, а также другие законы о расходах? [1362] Однако все эти [законопроекты] потонули в роскоши государства, подобно кораблю, который терпит бедствие в волнах.

(24) Но почему тебе показался бесчеловечным самый, по крайней мере по моему мнению, человеколюбивый из всех законов, который велит, чтобы больному или старому человеку, вызванному в суд, предоставили jumentum? (25) Слова закона, [у которого титул] „Если вызывают в суд“, следующие: „Если болезнь или возраст будут препятствием, пусть тот, кто призывает в суд, даст jumentum; если он не хочет, пусть не предоставляет крытую повозку (аrсеrа)“. [1363]

(26) Быть может, ты полагаешь, что morbus (болезнью) здесь называется тяжелое заболевание с приступами лихорадки и ознобом, a jumentum — какая-нибудь одна-единственная скотина, везущая больного на спине? И потому ты считаешь, что бесчеловечно больного, лежащего у себя дома, посадив на вьючное животное, насильно увозить в суд?

(27) Это, мой Фаворин, совсем не так. Ибо в этом законе указана не болезнь, сопровождающаяся лихорадкой и крайне тяжелая, но какой-то недуг вроде слабости и недомогания, а об опасности для жизни речи нет. Вообще же более тяжелую болезнь, которая причиняет серьезный вред, составители этих законов в другом месте называют не просто болезнью (morbus) самой по себе, но опасной болезнью (morbus sonticus). [1364] (28) Jumentum (вьючное животное) же означает не только то, что мы понимаем под этим словом теперь, но и повозку, которую тянет впряженный в нее скот, наши предки также называли jumentum — от глагола jungere (запрягать). (29) А аrсеrа называлась телега, закрытая со всех сторон и защищенная, словно какой-то большой ящик, выстланный покрывалами, в которой обычно перевозят лежащих стариков или тяжело больных. (30) Итак, какая же тебе привиделась жестокость в том, что несчастному беспомощному человеку, призванному в суд, который или ногами, может быть, страдает, или по какой-то другой причине прийти не способен, было сочтено необходимым дать повозку? Однако выстилать изысканную крытую повозку не распорядились, потому что какому угодно больному достаточно телеги. И сделали [законодатели] это для того, чтобы подобная ссылка на телесную немощь не предоставляла постоянные отсрочки тем, кто действует недобросовестно и избегает судебных процессов.

(31) Однако не так уж и легкомысленно [1365] было со стороны [децемвиров] определить за нанесение обиды штраф в 25 ассов. Не всякое злодеяние они постановили искупать именно такой суммой, хотя сама эта пригоршня ассов представляла собой солидное количество меди, ибо в те времена народ пользовался ассами весом в один фунт. [1366] (32) Жестокие обиды, как, например, переломы, нанесенные не только свободным, но даже рабам, они покарали более значительным штрафом, (33) а за некоторые несправедливости назначили возмездие по праву талиона. Как же враждебно ты, господин хороший, напал на закон талиона и сказал, что он составлен без сколько-нибудь тонкого обращения со словом, потому что равного возмездия не существует и нелегко сломать член „равновесно“ (aequilibrium), как ты говоришь, с переломом другого. (34) Действительно, мой Фаворин, крайне трудно совершить полностью равное возмездие. Но децемвиры, желая возмездием уменьшить и ограничить такого рода насилие, как избиение и оскорбление, посчитали, что людей нужно сдерживать также этим страхом, и решили, что относительно того, кто сломает член тела другому и не захочет, однако, договориться об искуплении, должно принимать решение, либо глядя на то, умышленно или неумышленно он сломал, либо воздавать ему за преступление в полной и равной мере. Они скорее хотели восстановить само стремление сломать ту же самую часть тела, а не те же обстоятельства, потому что проявление воли воспроизвести можно, а обстоятельства нанесения побоев нельзя. (35) Если же дело обстоит так, как я говорю и как указывает сам характер равенства, то эти твои „взаимные возмездия“ существовали в действительности больше на словах, чем на деле. (36) Но, поскольку ты также считаешь этот вид наказания суровым, скажи, прошу тебя, в чем состоит эта суровость, если с тобой сделают то же, что сам ты сделал с другим; в особенности, если ты имеешь возможность договориться и нет необходимости претерпевать возмездие, если только ты его не выберешь.