Иной невезучий человек укроется за стенами дома-крепости, не подозревая, что и они таят в себе угрозу. Я же поминутно заглядываю в бездну. Но вовсе не от избытка храбрости, ее у меня в самую меру. И это не игра со смертью, не желание пощекотать нервы, не молодецкая удаль, замешенная на вере в непременную удачу. Такова уж моя профессия…
Я не фаталист. Сентенции вроде «чему быть, того не миновать» мне чужды. Возлагать на судьбу ответственность за будущее свойственно слабым. Я же, что ни говори, принадлежу к сильным. И знаю: очередной расклад случайностей в, казалось бы, нескончаемом пасьянсе рано или поздно станет для меня последним. И не судьба это, а теория вероятностей.
Обычно люди стараются не думать о закономерном конце жизни, отодвигают его если не в бесконечность, то на неопределенный срок. Я же постоянно держу в уме латынь: «Мементо мори!» — «Помни о смерти!» Потому, что при всех обстоятельствах последнее слово за ней. Я буду его оспаривать, пока хватит аргументов, и так было не раз. Но она может с ними и не согласиться. Это предусмотренный вариант — нежелательный, но, увы, неизбежный: десять шансов из ста не так уж мало…
Никак не ожидал, что среди этих гибельных шансов есть скрытые во мне самом, что решение уйти может быть связано не с матовой ситуацией, которую невозможно предотвратить, что однажды мне просто захочется избавиться от жизни, как избавляются от обременительного груза…
Было бы это самоубийством? Вовсе нет! На самоубийство идут с отчаянья. Я же отказывался жить естественно и спокойно, как отодвигают недопитый бокал, утолив жажду. Отказывался потому, что исчерпал отпущенный мне лимит. Казалось, ничто на свете не сможет больше меня удивить. Я постиг все, что может постигнуть смертный. Постиг, но не достиг. Что дали людям мои трюки, сделали их счастливыми, избавили от голода и нищеты? Кому я нужен?
Мысли мои не были пропитаны горечью. Констатация факта, подведение итога, бесстрастное, даже равнодушное осмысление своей роли, пресыщенность ею — вот, пожалуй, и все…
Я уже собрался в последний раз тронуть сенсор и выключить себя за ненадобностью, словно светильник с наступлением дня, когда услышал негромкий женский голос:
— Не делай этого.
Она была похожа на туркменку или таджичку. Черные, блестящие, уложенные короной волосы, позолоченная Солнцем матовая кожа, резко очерченные дуги бровей, удлиненные карие глаза с чуть желтоватыми белками, нежный овал лица, тонкая, казавшаяся беззащитной шея — лебединая, сказал бы я, если бы тяготел к штампам.
На ней был комбинезон, почти такой же, что и на мне, — с эмблемой Всемирной исследовательской ассоциации, — только не мешковатый, а облегающий гибкую женственную фигуру.
Все это я рассмотрел, не переставая идиотски хохотать. Давился смехом и одновременно наблюдал ее как фантастический парадокс бытия — оживший мираж, полярное сияние, принявшее человеческий облик. Мой мозг на удивление холодно анализировал необычайное явление, так и сяк пытаясь подобрать к нему математический ключ, перевести эмоции в рациональное компьютерное русло. Ведь и в преддверии небытия можно оставаться профессионалом!
Впрочем, мне вдруг расхотелось умирать. Пересилило любопытство: оказывается, не все изведано в этом скучном мире!
Она коснулась меня теплой, поразительно ласковой ладонью. От нее едва уловимо пахло ванилью…
Я не знаю, было ли у меня детство. Оно не оставило воспоминаний. Разве что похожий запах. Возможно, так пахло от моей матери. Я не запомнил ни ее лица, ни голоса. Только запах ванили почему-то ассоциировался с нею. Всякий раз, обоняя его, я замирал в странном напряжении, пытаясь извлечь нечто затерянное в глубинах памяти. Некую тайну.
Но запахи нестойки. И я стряхивал наваждение, словно дорожную пыль, до следующего нескорого раза…
Стоп! Зачем этот самообман? Не было у меня матери! Я — гомункулус, так назвал кто-то из древних искусственного человека, порожденного воображением.
Гомункулус… Уже не воображаемый, а во плоти и крови. Задуманный как супермен, воспринятый как недочеловек…
А запах ванили… Так пахли духи молоденькой лаборантки, которая меня синтезировала. Ее прогнали: ведь она самовольно ввела в мою память непредусмотренный запах…
Мать я выдумал после. И заставил себя поверить в ее существование. Просыпался по ночам от собственного зова: «Мама! Мама…» Мне хотелось быть не суперменом-гомункулусом, а обыкновенным, ничем не выделяющимся из массы человеком. С его мелкими заботами и переживаниями, мечтами, планами, даже неудачами и огорчениями. С тем, что называют душой… …Женщина коснулась меня теплой, ласковой ладонью, источающей родной запах, и я вдруг почувствовал себя таким маленьким человеком, как бы ребенком, делающим первым шаги.
— Кто ты? — спросил я доверчиво.
Она молча приложила палец к губам.
— Как твое имя? — настаивал я.
— Разве дело в имени? — улыбнулась женщина. — Имя всего лишь псевдоним, знак, символ. А иногда — маска, скрывающая лицо.
— Да, главное — не имя, а сущность человека, — согласился я.
— А тебе известна твоя сущность?
Голос женщины стал неожиданно жестким и, показалось мне, холодно-неприязненным. Как безошибочно она определила мою ахиллесову пяту. Сама же осталась воплощением тайны. И никакой компьютер не поможет разобраться в этом…
— У меня нет сущности, — с вызовом ответил я.
— Тогда что же?
— Предназначение.
— У человека одно предназначение — творить добро!
— Тебе же известно, что я гомункулус!
— Ты уже не гомункулус, — сказала она. — Ты человек, мне лучше знать…
— Пусть так, — проговорил я в замешательстве. — Но что такое добро?
— Антитеза зла.
— А разве зло причиняют не люди?
— Вопреки своему предназначению!
— Добро и зло относительны…
— Что же тогда абсолютно?
— Знание. Оно над добром и злом.
— Над добром и злом… — повторила она. — Как это страшно…
— Прогресс нельзя остановить, — откликнулся я заученной фразой.
— Прогресс ради прогресса, и в этом предназначение человека?
— Мое предназначение, — я сделал ударение на слове «мое», — именно в этом. Так уж меня запрограммировали.
В ее голосе прозвучала грусть.
— Не оттого ли тебя потянуло к сенсору? Компромисс между программой и совестью?
— Просто не хотелось больше жить…
Каким неуверенным показался мне собственный голос, какими неубедительными словами возражал я ей…
— Неправда!
Она смотрела на меня с любовью и жалостью. А я не знал, что ответить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
