Думается, именно Антикайнену обязаны мы двойным упоминанием имени Тойво среди персонажей «Жука в муравейнике».
А в романе «Поиск предназначения» есть и прямые отсылки к этому событию в жизни:
«…Пятьдесят четвёртый (в реальной жизни это был 1953 год. — А.С.), колхоз имени Антикайнена, комсомольская стройка, телятник, грязища, дождь… пьянка, ноябрьские… пьяный Виконт ломится выйти вон через печку… девки какие-то, которых необходимо со страшной силой драть… пьяный дурной Сашка: „Не хочется, ребята, — надо!“..»
И чуть позже:
«…они все снова были в колхозе имени Тойво Антикайнена, но не было никаких девок — только Лариска вдруг прошла мимо, строго-неприступная, и сразу стало горько и неловко».
Лариску в реальной жизни звали и зовут Адой, Аделаидой Андреевной Карпелюк. БН познакомился с ней на первом же курсе в группе астрономии осенью 1950 года.
Отец Ады Андрей Иосифович Карпелюк был кадровым офицером, прошел всю войну, начав её майором, а закончив генерал-майором, военным комендантом Тюрингии. Участвовал во многих серьёзных военных операциях в Европе, в составе 2-го Белорусского фронта под командованием маршала Рокоссовского брал со своей дивизией крупный немецкий порт Росток, курортный Варнемюнде и ещё полдесятка городов на Балтике, ныне находящихся на территории Польши. Приказом Главнокомандующего от 2 мая 1945 был представлен к ордену Ленина. А вообще, как и у всякого генерала, этих наград у него был целый иконостас, включая орден Красной Звезды, Отечественной войны, Суворова, Красного Знамени, польский Золотой Крест… Генералом он был настоящим и награды свои получал не за так. Вспоминал, например, про Курскую дугу: «Там же был ад кромешный! После знаменитой артподготовки из сплошной стены дыма и пламени выскакивали ополоумевшие немцы и бежали к нашим окопам — не в атаку и даже не сдаваться, а просто бежали — как тараканы от кипятка».
Адина мама, Антонина Николаевна, работала учительницей младших классов — совсем как Александра Ивановна Стругацкая. Родилась Ада 23 октября 1932 года в селе Бирзуле Молдавской АССР, входившей в состав Украины (сегодня это город Котовск Одесской области), детство её прошло в самых разных местах, где приходилось служить отцу, а после начала войны довелось пережить и оккупацию, и эвакуацию.
Итак, познакомились, вместе учились, вместе работали. Мужем и женой они стали через семь лет — 19 ноября 1957-го. Наверно, не так всё просто было. Но мы умолчим об этом, раз уж договорились. В своих интервью БН про эти годы не рассказывает ни слова, а в книгах… Ну, вот, например:
«Катя смотрела только на Кондратьева. „О господи“, — подумал он и сказал:
— Здравствуй, Катя.
— Здравствуй, Сережа, — казала Катя, опустила голову и прошла.
Панин остановился.
— Ну что ты застрял? — сказал Кондратьев.
— Это она, — сказал Панин.
Кондратьев оглянулся. Катя стояла, поправляя растрепавшиеся волосы, и глядела на него. Её правое колено было перевязано пыльным бинтом. Несколько секунд они глядели друг на друга; глаза у Кати стали совсем круглые. Кондратьев закусил губу, отвернулся и пошёл, не дожидаясь Панина. Панин догнал его.
— Какие красивые глаза, — сказал он.
— Круглые, — сказал Кондратьев.
— Сам ты круглый, — сказал Панин сердито. — Она очень, очень славная девушка».
Это рассказ «Почти такие же».
Я абсолютно уверен, что Сергей Кондратьев — это БН, его «вибрирование» перед Большой Центрифугой — обычные треволнения во время очередной сессии в ЛГУ, а Катя (или её подруга Таня?) — вот тут я уже не совсем уверен и поэтому на всякий случай остановлюсь. Но отношения между влюбленными, переживания главного героя, его фанатическая увлечённость учёбой, его заразительный оптимизм — режьте меня! — это не АН в ВИИЯ, это БН в ЛГУ. Хотя он сам и не признал этого, отвечая на мой прямой вопрос. И тут же сообщил, что антураж рассказа заимствован из более поздних времен — периода работы молодым специалистом в обсерватории. Парк, корпуса, зелёные лужайки — понятно, что это Пулково. Но при чём здесь антураж? Мы же совсем о другом…
Или вот ещё выразительный фрагмент:
«…Мы целовались в Большом Парке и потом на набережной под белыми статуями, и я провожал её домой, и мы долго ещё целовались в парадном, и по лестнице всё время почему-то ходили люди, хотя было уже поздно. И она очень боялась, что вдруг пройдёт мимо её мама и спросит: „А что ты здесь делаешь, Валя, и кто этот молодой человек?“ Это было летом, в белые ночи. И потом я приехал на зимние каникулы, и мы снова встретились, и всё было, как раньше, только в парке лежал снег и голые сучья шевелились на низком сером небе. У неё были мягкие теплые губы, и я ещё тогда сказал ей, что зимой приятнее целоваться, чем летом. Поднимался ветер, нас заносило порошей, мы совершенно закоченели и побежали греться в кафе на улице Межпланетников. Мы очень обрадовались, что там совсем нет народу, сели у окна и смотрели, как по улице проносятся автомобили. Я поспорил, что знаю все марки автомобилей, и проспорил: подошла великолепная приземистая машина, и я не знал, что это такое. Я вышел узнать, и мне сказали, что это „Золотой Дракон“, новый японский атомокар. Мы спорили на три желания. Тогда казалось, что это самое главное, что это будет всегда — и зимой, и летом, и на набережной под белыми статуями, и в Большом Парке, и в театре, где она была очень красивая в черном платье с белым воротником и всё время толкала меня в бок, чтобы я не хохотал слишком громко. Но однажды она не пришла, как мы договорились, и я по видеофону условился снова, и она опять не пришла и перестала писать мне письма, когда я вернулся в Школу. Я всё не верил и писал длинные письма, очень глупые, но тогда я ещё не знал, что они глупые. А через год я увидел её в нашем клубе. Она была с какой-то девчонкой и не узнала меня. Мне показалось тогда, что всё пропало, но это прошло к концу пятого курса, и непонятно даже, почему это мне сейчас всё вспомнилось…» («Путь на Амальтею»)
Мнится мне, что это тоже из жизни БНа. За вычетом, конечно, японского атомокара и видеофона…
Для полноты картины вспомним ещё один эпизод. Как-то в Интернете у БНа спросили со знанием дела, не придумано ли было авторами великое кодирование (рассказ «Свечи перед пультом») по впечатлениям студенческой астрометрической практики. Вот что он ответил:
«У меня об этой самой астрометрической практике сохранились самые теплые воспоминания: ясная сентябрьская ночь, любимая девушка рядом, хронометр-тринадцатибойщик, метод Цингера… Отрывочные, неясные, но явно милые воспоминания абсолютно ничего общего с „великим кодированием“.»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
