смог. Не захотел. Притянул к себе, к груди прижал — как в последний раз. И впервые за долгие дни тепло вдруг сделалось, будто лёд на сердце растаял. Молчал мгновение — бесконечно долгое, — навсегда в памяти сохранить стараясь.
— Тяжко мне, княжна, с тобою рядом находиться. Улыбку видеть, голос слушать, рук твоих нежных нечаянно касаться, зная, что никогда ты моей не будешь.
Щеки Варвары вмиг румянцем окрасились, застыла, что сказать не зная, только дыхание слышно, частое и жаркое. Выдавила из себя почти жалобно:
— Не называй меня княжной. Хотя бы ты.
Велеслав к губам её наклонился, так близко, как только мог, границу тонкую, незримую... нерушимую не пересекая:
— И что тогда мне делать прикажешь? Если каждый миг рядом, но не вместе, больнее сабли ордынской ранит. Может, дашь разрешение, что в ту ночь я поклялся спрашивать?
Не ответила. Да и глупо было надеяться. Слишком тяжела корона княжеская, чтобы так просто от гнёта её освободиться.
— А раз так, не трави душу. Терем велик, будем жить, как жили.
Хотел было тотчас отпустить, отстраниться, да руки словно одеревенели. Долго пришлось остатки воли собирать, чтобы от тепла волшебного, света своего единственного в вечный холод вернуться.
Но всё ж таки он ушёл, злую судьбу на чём свет проклиная. На этот раз Варвара не стала его останавливать.
В светлицу свою возвратился, на перину упал, руками в подушку вцепился. Уж сколько раз Велеслав себя уговаривал, что нельзя в чувствах своих признаваться, покоя девичьего тревожить, да только верил в глубине души, что коли скажет — легче станет. А вот не стало почему-то. Будто последнюю несбыточную надежду своими руками убил, журавля своего небесного упустил.
Минул час, а может два — совсем он счёт времени потерял. Уж полная луна взошла, свет, сквозь окно пробившийся, серебристые узоры на полу нарисовал.
В дверь постучали. Уверенно, требовательно. Видеть никого не хотелось до омерзения, но как не помнить, что на службе он, обязанностями наделён. Встал Велеслав нехотя, засов отодвинул, да так и замер, глазам своим не веря.
Варвара воровато огляделась, внутрь его подтолкунла легонько, да створку поплотней за собой затворила.
— Долго я над твоими словами думала, о долге княжеском себе напоминала, — степенно говорит, как княжне подобает, а голосок нет-нет, и дрогнет, — да вот только не хочу я по уму поступить, чтобы всю жизнь маяться да об том жалеть.
— Это разрешение? — спросил, потому что должен был спросить, а чувство такое, будто солнце посреди ночи разгорается.
Улыбнулась, словно тяжкий груз с души сбросила. Пошутила даже:
— Это приказ.
Переоценивают, ох переоценивают люди смысл первого поцелуя. Во второй раз даже лучше получилось.
Глава 21. ⟰ О материальном и потустороннем
Казалось, что профессор философии просто мирно задремал в кресле, зачитавшись интересной публикацией. Его душа, как часто бывает, ещё не осознавая, что с ней произошло, привычно приблизилась к большому окну, разглядывая, как красное солнце закатывается за горизонт.
Жнец бросил взгляд на обложку лежащей на столе книги, откуда с фотографии смотрело улыбающееся лицо автора, того самого, чья душа сейчас меланхолично смотрела вдаль.
— У вас очень интересные работы, профессор. Мне несколько раз попадались ваши статьи.
Он лихорадочно обернулся, смущённый присутствием постороннего.
— Что вы делаете в моей квартире?
Жнец привычно кивнул, коснувшись шляпы:
— Прошу прощения, я не представился. Смерть.
Душа нервно рассмеялась:
— Скверная, очень скверная шутка, молодой человек. Если вы пришли меня убить, не обязательно делать это с таким бульварным романтизмом. Только кому перешёл дорогу простой философ?
— Боюсь, вы неверно меня поняли. Я никого не убиваю, лишь провожаю людские души.
— В этом случае вынужден сказать вам, что вы говорите антинаучный вздор. Я мыслю — следовательно, я существую. В случае моей смерти я бы не видел ни вас, ни этой комнаты — ничего... О, я понял! Это осознанный сон, так ведь? Я уделял такой практике достаточно мало внимания, но некоторые мои коллеги...
— Отнюдь, если не ограничиваться рамками современной физики, всё происходящее имеет вполне научное объяснение.
Как раз в этот момент душа принялась озираться, стараясь найти в окружающем пространстве подтверждение своим словам и наконец впервые заметила собственное тело, соединённое с душой сверкающей нитью.
После некоторого тяжелого раздумья, профессор принял решение:
— Для сна всё выглядит слишком детализировано. Я не могу быть уверен, что вы не являетесь моей предсмертной галлюцинацией, но как учёный не могу упустить случая выслушать вашу версию. Может быть, вы присядете?
Буквально пару месяцев назад жнец бы ответил категорическим отказом — какой ему прок от общения с мёртвыми душами? Бесконечная череда лиц, обстоятельств, реакций — всего лишь часть работы. В памяти хранился целый список отличных фраз, способных пресечь попытки разговоров на корню, а если и они не сработают — на крайний случай всегда можно воспользоваться властью, что жнецы приобретают над именем, занесённым в списки.
Но в последние недели беседы на отвлечённые темы вдруг стали казаться ему занимательными. Чтож, план всё ещё перевыполнен, рабочий день заканчивается — так почему бы и нет?
Жнец с достоинством опустился на диван, принимая вид в меру расслабленный, но всё ещё профессионально собранный:
— Как пожелаете. Материальный и нематериальный миры, Явь и Навь, если угодно, неразрывно связаны друг с другом, но имеют разную энергетическую структуру, что приводит к конфликту и колоссальному выбросу энергии при прямом переходе обитателей одного мира в другой. Вы, начитанный человек, наверняка обратили внимание, что все описанные в мифологии явления ангелов и богов сопровождались неземным сиянием и прочими визуальными эффектами? Процессы, протекающие в Яви быстротечны и переменчивы, Навь же вечна и почти статична. Во всей этой системе человек — уникальный симбиоз материального тела и нематериальной души, которая, лишившись своей оболочки должна быть своевременно возвращена в Навь и оставаться там до того момента, когда ей будет подобрана новая. Несоблюдение этого правила приводит к растрате накопленного опыта и трансформации в одержимого призрака. Моя работа, помимо прочего, состоит в том, чтобы не допускать подобных инцидентов.
Профессор деловито почесал подбородок, как привык при жизни:
— Я слушаю вас, и, к моему величайшему удивлению, такое объяснение даже не кажется мне нелогичным. Любопытно другое: вы говорите о существовании богов, как о неоспоримом факте, но в то же время похвалили мои работы, где я всегда придерживался позиции, что только атеистическое сознание истинно гуманно, поскольку
