бы легко обратить в свою пользу романтические обстоятельства своего знакомства с Фернандой и за короткий срок достигнуть больших успехов в ухаживании за нею. Ведь такие женщины, как Сильвия, отдаются по любви, а такие, как Фернанда, попадаются в сети, сами не зная почему, и тут же приходят в отчаяние. Думаю, что на моем месте какой-нибудь жуир поступил бы не столь добродетельно, как я, но ведь я не имею чести быть Ловласом и поступил по-своему, избегая всякого коварства. Взволновать чувства молодой женщины, к которой я вовсе не питаю любви, а на следующий день, к стыду и гневу несчастной, приняться на ее глазах ухаживать за другой — было бы не только подло, но и глупо. После того как я добьюсь обладания обеими подругами, они, несомненно, меня прогонят и возненавидят; к тому же я не думаю, что воспоминание о едином часе пылких объятий с Фернандой стоило бы радости просто сидеть целый год рядом с Сильвией.
И вот я внезапно оборвал интригу, становившуюся уж слишком безрассудной, но по своему сумасбродству не решился прекратить сразу весь роман, а сделал Фернанду своей наперсницей и покровительницей. Я написал ей сентиментальное письмецо, где с помощью некоторой лести, преувеличения и маленькой лжи умолял ее прийти ко мне на свидание, чтобы поговорить о великом деле моего примирения с Сильвией. Я составил план с таким расчетом, чтобы завязавшиеся у меня невинные отношения с моей прелестной защитницей продлились как можно дольше. Стало быть, еще несколько дней можно тешиться лунным светом, призывами флейты, прогулками по мху, мельканьем белых платьев между деревьями, записочками, положенными под камень возле старого вяза, словом — всеми аксессуарами романа, то есть главной его прелестью. Я настоящий ребенок, не правда ли? Ну что ж — ребенок! И не стыжусь этого. Ведь так долго меня снедали тоска и грусть.
XLII
От Фернанды — Клеманс
Ну вот, я все-таки решила пойти утешить бедненького влюбленного. Говори что хочешь, но мне думается, я поступила правильно, и сердце мое исполнилось блаженным чувством умиления. Я взяла с собой Розетту, потребовав, чтобы она обо всем молчала (она уже посвящена в тайну), и мы вместе пошли к вязу. Несчастный Октав встретил меня радостными изъявлениями признательности. Он очень приятный молодой человек и, как я теперь уверена, достоин Сильвии. Он мне рассказал о своих горестях, обрисовал характер Сильвии и свой собственный так хорошо, что я поняла, почему они должны были зачастую обижать друг друга без всякой видимой причины. Знаешь, его рассказ произвел на меня странное впечатление: мне казалось, что я читаю историю моей любви за последний год. Бедный Октав! Мне жаль его так сильно, что он этого и представить себе не может. Я понимаю, сколько он выстрадал, и, право, уж не знаю, не следовало ли мне посоветовать ему забыть навеки свою любовь и поискать душу, более схожую с ним. Да, у него те же мучения и та же участь, что у меня. Молодому, доверчивому, неопытному, как у меня, сердцу пришлось столкнуться с таким же гордым, упрямым и строгим характером, как у Жака. Теперь, когда он меня хорошо познакомил с натурой Сильвии, я убеждена, что она действительно сестра моего мужа. Если же она только его ученица, он, несомненно, внушил ей свои правила любви, и она в точности усвоила их. Зачем они не супруги! Оба были бы на одном уровне.
Примирить Сильвию с Октавом — дело нелегкое, и я даже не знаю, возможно ли это. При первом свидании мы с Октавом не пришли ни к какому заключению. Я могла остаться только час, и весь он ушел на то, чтобы Октав мог разъяснить их взаимоотношения. Октав обещал сказать завтра, что мне надо сделать. Значит, сегодня вечером мы еще раз встретимся. Мне нетрудно отлучиться на час тай, чтобы в замке ничего не заметили. Жак и Сильвия всегда не прочь побыть вдвоем и пофилософствовать, высказывая крайне мрачные мысли, и в это время они не очень-то обращают внимания на мою особу — где я и что делаю. Да и кто знает, любит ли еще меня Жак настолько, чтобы чувствовать ревность?
Ах, как все переменилось, милая моя Клеманс! Правда, мы и теперь счастливы, если счастье состоит в спокойствии и в отсутствии взаимных упреков. Но какая разница с первыми днями нашей любви! Тогда нас переполняла радость, непрестанный восторг, а души наши оставались спокойны и безмятежны. Кто же разрушил этот светлый покой, кто погубил это счастье? Не могу поверить, что только я всему причиной. Правда, есть тут и моя вина, но с человеком менее совершенным и более снисходительным, чем Жак, первые наши страдания не ослабили бы уз, соединяющих нас, а быть может, укрепили бы их. Почему Октав, несмотря на суровость и странности Сильвии, любит ее с каждым днем все больше, словно любовь его возрастает от тех мук, которые он переносит из-за нее? Почему Жак не может быть со мною ребенком — ведь становится же Октав рабом и терпеливой жертвой Сильвии? Кажется, Жак теперь доволен, что дети отвлекают меня от него, а Сильвия отвлекает его самого от меня. Но он-то не ревнует меня к детям, а я ревную его к сестре. По всей видимости, между мною и Жаком только дружба; он от этого не страдает, а я плачу ночи напролет о прежней нашей любви.
Да разве эта Сильвия — женщина? У нее каменное сердце. Разве Жак не должен был бы предпочесть ей меня? Ведь я бы умерла, если б потеряла его, а Сильвия готова перенести любые несчастья и уверена, что во всех горестях найдет себе утешение. В этом мире мы любим лишь себе подобных. Почему же я тогда по-прежнему люблю Жака? Вся сила характера, все величие души не делают его любовь столь же прочной и великодушной, как мое чувство.
Сильвия больше не думает об Октаве, как будто его никогда и на свете не было. Однако она знает, что он тут и что приехал он только ради нее. Это не мешает ей спокойно спать, петь, читать, беседовать с Жаком о звездах и луне, не удостаивая бросить взгляд на землю и посмотреть на преданного поклонника, плачущего у ее ног. Меж тем Октав достоин лучшей участи и более нежной любви. У него чудесный дар красноречия, чистое сердце и очень приятная наружность. Я едва его знаю, а уже питаю к
