стал помогать выходить из коляски приезжим, бормоча что-то по-турецки Адольфу Нюренбергу. Тот тоже вытаскивал из экипажа подушки, саквояжи, корзиночки. Супруги вступили в подъезд.
– Бакшиш, эфенди! – крикнул им вслед с козел кучер.
Проводник махнул ему рукой и сказал Николаю Ивановичу:
– Ничего не давайте, я дам сколько нужно, и потом вы получите самого настоящего счет.
В роскошных сенях гостиницы, с колоннами и мозаичным полом, подскочили к супругам два безукоризненно одетых фрачника, в воротничках, упирающихся в подбородок, и причесанные а-ля капуль, – один с бородкой Генриха IV, другой в бакенбардах в виде рыбьих плавательных перьев – и спросили: один по-французски, другой по-немецки, в каком этаже супруги желают иметь комнату.
– Пожалуйста, только невысоко, – отвечала Глафира Семеновна.
– У нас, мадам, великолепный асансер… – пояснил по-французски бакенбардист и пригласил супругов к подъемной машине, у которой уже мальчик в турецкой куртке и феске распахнул двери.
Прежде чем войти в комнату подъемной машины, супруги осмотрелись по сторонам. В сенях было несколько лепных дверей с позолотой, и на матовых стеклах их значились надписи, гласящие по-французски: «столовая», «кафе», «кабинет для чтения», «куафер», «бюро».
– Сдерут в такой гостинице. Ох как сдерут! Чувствую, что обдерут как липку, – проговорил Николай Иванович, влезая в подъемную машину.
– Ну что ж… Зато уж хорошо будет и лошадиным бифштексом не накормят, – отвечала Глафира Семеновна, усаживаясь на скамейку.
Торжественно встал перед ними в машине бакенбардист, достал для чего-то из кармана аспидные таблетки, раскрыл их и вынул из-за уха карандаш. Турчонок в феске запер дверь, нажал кнопку, раздался легкий свисток, и машина начала подниматься.
Во втором этаже машина остановилась. Опять свисток. Бакенбардист выскочил на площадку коридора и пригласил выйти супругов. Навстречу им вышел еще фрачник, уже гладко выбритый, еще более чопорный и уж с такими высокими воротничками, упирающимися в подбородок, что голова его окончательно не вертелась. За ним виднелась горничная в белом чепце пирамидой, черном платье на подъеме и переднике с кармашками, унизанном прошивками и кружевцами. Горничная совсем напоминала опереточную прислугу, какая обыкновенно бывает на сцене около декорации, изображающей таверну, подает жестяные кружки горланящему мужскому хору и наливает в них из бутафорских деревянных бутылок вино. Для довершения сходства у нее были даже подведены глаза.
– Сдерут. Семь шкур сдерут. Чувствую, – опять проговорил жене Николай Иванович, выходя из подъемной машины. – По лицу вижу, что вот эта глазастая привыкла к большим чаевым.
– Ну что тут… – отвечала жена. – Зато чисто, опрятно. А то уж я очень боялась, что мы попадем в Константинополе в какое-нибудь турецкое гнездо, где и к кофею-то подадут кобылье молоко.
– Вот комната о двух кроватях, – произнес по-французски, распахнув двери номера, первый фрачник. – Вчера из нее выехал русский шамбелен, – прибавил он. – Oh, une grande personne!
Комната была большая, в три окна, прекрасно меблированная.
– А комбьян? – спросил о цене Николай Иванович.
Фрачник в бакенбардах посчитал что-то карандашом на таблетках и отвечал:
– При двух кроватях эта комната будет вам стоить шестьдесят два пиастра в день.
Николай Иванович взглянул вопросительно на жену и сказал по-русски:
– Шестьдесят два пиастра… Разбери, сколько это на наши деньги! Вишь, какой туман подпускает. Надо, впрочем, поторговаться. Наш еврейчик давеча говорил, что здесь в Константинополе надо за все давать только половину. Ce шер, мосье… Прене половину. Ли муатье… – обратился он к фрачнику.
– Коман ли муатье? – удивился тот. – О, мосье, ну закон прификс.
– Ну, карант: франк.
– Вы меня удивляете, монсье… – продолжал фрачник по-французски и пожал плечами. – Разве наш торговый дом (notre maison) позволит себе просить больше, чем назначено администрацией гостиницы!
– Надо дать, что спрашивает. Он говорит, что у них без торга, – сказала Глафира Семеновна.
– Без торга! А еврейчик-то наш давеча что говорил? Дам ему пятьдесят. Ну, сянкант, мусью.
Фрачник с бакенбардами в виде плавательных перьев сделал строгое лицо, отрицательно потряс головой, сложил таблетки и убрал их в карман, а карандаш спрятал за ухо, как бы показывая, что окончательно прекращает разговоры. Гладко бритый фрачник улыбался и перешептывался с опереточной горничной.
– Ни копейки не хочет уступить, а еврейчик говорил, что в Константинополе надо торговаться, – повторил Николай Иванович жене.
– Да ведь наш еврейчик говорил про турок, – отвечала Глафира Семеновна, – а тут французы. Бон… Ну рестон зиси…[56] – обратилась она к фрачнику с бакенбардами и стала снимать с себя верхнее платье.
Фрачник в бакенбардах поклонился и вышел из комнаты. Опереточная горничная бросилась к Глафире Семеновне помогать ей снимать пальто. Гладко бритый фрачник принял от Николая Ивановича пальто и остановился у дверей в ожидании приказаний.
– Вообрази, от нее пахнет духами, как из парфюмерной лавки, – сказала мужу Глафира Семеновна про горничную, которая помогала ей снять калоши.
– Слышу, слышу, – отвечал тот, – и чувствую, что за все это сдерут. И за духи сдерут, и за трехэтажный чепчик сдерут, и за передник. Что ж, надо чаю напиться и закусить что-нибудь.
– Да-да… И надо велеть принести бутербродов, – проговорила Глафира Семеновна. – Апорте ну дю те… – обратилась она к слуге, ожидавшему приказаний.
– Bien, madame… Désirez vous du the complet?
– Вуй, вуй… Компле… Е авек бутерброд… Впрочем, что я! Де тартин…
– Sandwitch? – переспросил слуга.
– И сэндвич принесите.
– Постой… Надо спросить, нет ли у них русского самовара, так пусть подаст, – перебил жену Николай Иванович. – Экуте… Ву заве самовар рюс?
Слуга удивленно смотрел и не понимал.
– Самовар рюс… Te машине… Бульивар рюс… – пояснила Глафира Семеновна.
– Nous avons caviar russe, мадам, – произнес слуга.
– Ах, шут гороховый! – воскликнул Николай Иванович. – Мы ему про русский самовар, а он нам про русскую икру. И здесь, в Турции, полированные французы не знают, что такое русский самовар. Грабить русских умеют, а про самовар не имеют понятия. Апорте те компле, пян блян, бутерброд. Алле! – махнул он рукой слуге.
Слуга сделал поклон и удалился.
Чаепитие по-английски не состоялось
В комнату начали вносить багаж. Багаж вносили турки в фесках. Костюмы их были смесь европейского с турецким. Двое были в турецких куртках, один в короткой парусинной рубахе, перетянутой ремнем, один в жилете с нашитой на спине кожей и все в европейских панталонах. Входя в комнату, они приветствовали супругов Ивановых по-турецки, произнося «селям алейкюм», размещали принесенные вещи и кланялись, прикладывая ладонь руки ко лбу, около фески.
Николай Иванович, знавший из книжки «Переводчик с русского языка на турецкий» несколько турецких слов, отвечал на их поклоны словом «шюкюр», то есть «спасибо».
– Странное дело, – сказал он жене. – У меня в книжке есть даже фраза
