где-то учился военному делу. Хотел бы я на него взглянуть…
— Лучше убей его побыстрее, — нахмурилась Пелагея. Она находилась в той дивной поре, когда молодая женщина особенно хороша. Аэций не удержался и поцеловал её в губы.
— Убью. Так быстро, как только смогу, обещаю. Кто-то ведь должен его обезглавить. Я видел сегодня глаза императора. Бедняга. Без матери он остался один среди сонма врагов. Я просто обязан его поддержать.
Через несколько дней Аэций отправился в Галлию. Затягивать встречу с союзниками не стоило. Особенно если этим союзником должен был стать Теодорих — король торингов.
Побратим Аэция
С хромоногим одноглазым Теодорихом Аэций познакомился, когда находился в заложниках у торингов. Было это давно. Торингами правил в ту далекую пору отец Теодориха, и оба они, Аэций и Теодорих, были мальчишками, мечтавшими поскорее вырасти и стать такими же славными воинами как Александр Македонянин или Гай Юлий Цезарь, которые знали не только, как побеждать, но и как распорядиться своей победой.
Теодориху крупно не повезло. В детстве, катаясь на лошади, он поранил ногу и лишился глаза. Из-за этого его признавали негодным для военного дела, и только Аэций не видел в мальчишке калеку. Он сказал Теодориху, что когда садишься на лошадь, хромота незаметна, а для того, чтобы видеть противника, достаточно и одного здорового глаза. С тех пор они стали друзьями. А когда Аэцию пришла пора возвращаться в Равенну, Тедорих предложил побрататься, и они поклялись, что во время застолья не сделают и глотка, пока один не наполнит другому кубок.
Их дружба возобновилась, когда Аэция назначили комитом Галлии. Теодорих благодарил своего побратима за то, что избавил его от вандалов, но потом между ними возник разлад. Вначале из-за Литория, убитого возле стен Толозы. Потом из-за казни Цензория, попавшего в плен к Агиульфу. В отместку Аэций убил Агиульфа и тех, кто его поддерживал, а среди них было много союзников Теодориха.
Аэций не знал, как отнесся к этому побратим, ведь уехал сразу после сражения, и теперь, вернувшись обратно, был в полном неведении, что у него на уме.
По слухам король Теодорих гостил у правителя свеев, и там собрались представители многих родов. Аэций нагрянул к ним, не сказавшись заранее. Он знал, что его не тронут, даже если приедет один без оружия. Побратимов здесь чтили, а гостей уважали вдвойне. Таков был обычай.
Домо́вья торингов стояли рядами. В них жили одновременно по семь или восемь семей. В домо́вье правителя располагался громадный трапезный зал. Пировали в нем непрерывно по несколько дней, выбираясь на воздух лишь по нужде. По примеру римских застолий — вместе с мужьями сидели их верные жены и пили на равных, мешая вино и пиво. В прошлом Аэций часто бывал на подобных попойках и знал, как надо держаться, чтобы не выглядеть чужаком.
Возле домо́вья правителя навстречу ему попался подручный хозяина дома. Аэций спросил у него, о чем говорят на пиру.
— О доблести, об оружии, о прошедших битвах, — ответил подручный и недвусмысленно намекнул, что римлянам тут не рады.
— Тогда, должно быть, твои хозяева разозлятся, увидев меня на пороге, — полушутя произнес Аэций, имея в виду Теодориха и его гостей.
— А ты попробуй забрызгать кого-нибудь бранью. Твои слова об тебя же и вытрут, — не преминул пригрозить подручный.
Аэций восхитила подобная наглость.
— Я забрызгаю бранью тебя, если ты не умолкнешь, — ответил он, сдвинув брови, и шагнул к двери.
* * *
Внутри было шумно и пьяно. Торинги умели не только биться с врагами, но и без удержу веселиться. На стол подавали румяные яства, а пиво текло рекой. Хохот и грохот стояли такие, что нельзя было разобрать ни слова. Несколько голосов затянули песню. А те, кто не пел, отбивали такт, ударяя по крепким дубовым столам. Древесина потоньше не выдержала бы и дня такого веселья.
Косматый словно медведь Теодорих сидел на ложе из дерева, богато отделанного позолотой. На нем был нагрудник из темной тисненой кожи, могучие плечи, покрытые желваками, торчали наружу, на голове сиял золотой венец. Возрастом Теодорих был старше Аэция на несколько лет, но отнюдь не казался дряхлым. Жизненная энергия била в нем через край. По левую и по правую руку сидели родичи с женами и друзьями. Они говорили все разом, но, как только Аэций вошел, точно так же разом умолкли и застыли в тех самых позах, в которых он их застиг — кто-то, вцепившись в кусок зажаренной утки, кто-то с ягодным пирогом за щекой, а кто-то с кубком в руке. И каждый взглянул на Аэция с удивлением. Как он посмел явиться на глаза Теодориху? Вернее сказать, на глаз, потому что другой прикрывала повязка.
Аэцию стало казаться, что наступившая тишина затянулась.
— Не подадут ли здесь пива усталому путнику? — спросил он смиренно, что никак не вязалось с его воинственным обликом.
— За этим столом тебе никто ничего не подаст, — бойко ответил один из мелких вождей. Видимо, не терпелось выслужиться перед Теодорихом, молча взиравшем на гостя единственным глазом.
— Помнится, мы клялись, что не будем пить один без другого, — обратился к нему Аэций. — Неужели ты не наполнишь кубок своему побратиму?
— Налейте ему и дайте место за нашим столом. А то ведь начнет кричать и браниться, что нарушили клятву, — сказал Теодорих, жестикулируя свободной рукой, потому что в другой была выпивка.
Аэцию уступили место и плеснули пива в серебряный кубок. Такие же кубки ставили и другим, значит, гостя считали равным.
— Приветствую всех, сидящих за этим столом, — сказал Аэций и, подумав, добавил. — Кроме того вождя, что ответил мне первым.
— Не принимай за обиду мои слова, — отозвался тот изменившимся тоном, расчухав, как верный пес, что не тому нагрубил, и попытался загладить свою ошибку дарами. Аэций ответил, что у такого трусливого человека вряд ли найдется хоть что-то, что порядочный воин не побрезговал бы принять. И тут началось. Сперва за мужа вступилась жена. За ней налетели другие и, разумеется, раскудахтались, получив отпор. На пьяной пирушке это обычное дело. Аэцию было бы наплевать, ведь, напоив его пивом, Теодорих вроде бы шел к примирению. Однако в самый разгар
