Вы увидели пока лишь крошечный кусочек соседнего с нами мира. Он мал, он незаметен, этот мир. Мы часто не обращаем на него внимания. Мы плохо знаем его. А между тем это очень важная часть нашего большого мира, в котором живем мы с вами. Его жизнь крепко связана с нашей жизнью. Во всяком случае гораздо крепче, чем об этом думают многие.
В этом малом мире есть и друзья наши, есть и враги.
И тех, и других нам нужно знать.
Мы еще вернемся сюда когда-нибудь снова. Мы придем с большой экспедицией, вооруженные с ног до головы, и завоюем этот мало исследованный мир.
Для такого похода нам не понадобится уменьшительная жидкость. Мы придем с микроскопами, с большими знаниями, с опытом многих ученых.
Нашим оружием будет терпение.
Но мы поговорим об этом подробно дома, когда вернемся к себе. А сейчас займемся самым неотложным делом.
Давайте увеличиваться.
Иван Гермогенович шагнул к стене фанерного ящика. Заглянув в единственное круглое окошко, он сказал, весело потирая руки:
— Все на месте. Залезайте, друзья мои, по одному. Коробка с увеличительным порошком в правом углу. Действуйте!
Карик, а за ним Валя полезли в окошко.
Профессор подсадил их и собрался уже было сам лезть за ними следом, но тут вдруг на стену ящика села бабочка с блестящими крыльями металлического оттенка.
Это была очень маленькая бабочка, всего только в несколько раз больше профессора.
Иван Гермогенович взглянул на нее, да так и замер.
— Оливковая экофора, — прошептал он, задыхаясь от волнения. Он прижался к фанерной стенке и весь насторожился, точно охотник, увидевший неподалеку редкостного зверя.
Экофора, не обращая внимания на профессора, ползла мимо него по стене.
Сердце Ивана Гермогеновича забилось, застучало.
— Стой! — крикнул он и, высоко подпрыгнув, схватил экофору за крылья.
Бабочка рванулась, и они вместе грохнулись на землю. Экофора забилась, замахала свободным крылом, уперлась ногами в грудь профессора, но Иван Гермогенович не выпускал ее.
Лежа на земле под бабочкой, он напрягал все силы, стараясь удержать свою драгоценную добычу.
Он позабыл обо всем на свете.
Да и не мудрено.
В руках его билась оливковая экофора — редкая в наших краях бабочка-моль, самый крошечный представитель чешуекрылых.
Как она появилась на стене фанерного ящика — эта бабочка, живущая в теплых странах, об этом профессор сейчас и не думал. Он помнил только одно: в его богатой коллекции, в отряде бабочек, в семействе молей, там, где под стеклом на тонких булавках сидят, распластав крылышки, ковровая моль, меховая моль, волосяная, зерновая, вишневая, боярышниковая, лопушниковая и полевая моль, — в этом семействе нет еще до сих пор оливковой экофоры.
И теперь она будет.
— Да погоди же ты. Ай, какая! — уговаривал Иван Гермогенович упрямую бабочку, которая таскала его по земле, всячески стараясь освободиться.
— Да ну же… ну… Довольно… Ну, перестань!
* * *
Пока Иван Гермогенович боролся с оливковой экофорой, Карик и Валя пробирались в правый угол ящика, где стояла коробочка с увеличительным порошком.
Постепенно глаза их привыкли к полумраку.
Они разглядели пустую комнату с голыми стенами.
Сквозь круглое окошко падал на пол косой, узкий солнечный луч. Золотая пыль кружилась в солнечном свете, и луч казался литой дорогой.
— А здесь очень весело. Правда, Карик? — сказала Валя, оглядываясь.
Карик, не отвечая, шагнул в угол, где стояла огромная, как сундук, белая коробка, накрытая толстым листом пергамента.
— Вот она! — сказал Карик.
Он взобрался на край коробки, побарабанил босыми пятками по ее стенкам и протянул Вале руку.
— Лезь сюда! Давай!
Валя вскарабкалась наверх и села рядом с Кариком.
Карик поднатужился и сдвинул с коробки пергаментную крышку.
— Ешь! Увеличивайся! — сказал он, склоняясь над коробкой.
— А разве мы не будем ждать Ивана Гермогеновича? — спросила Валя.
— Нет. И знаешь что. Давай увеличимся раньше его. Подумай, как это будет интересно. Мы уже большие, а он еще маленький.
— Ладно. Я согласна, — сказала Валя и, проворно сунув руку под пергамент, достала полную пригоршню блестящего, как бертолетова соль, порошка.
Она поднесла ладонь ко рту, открыла рот и вдруг, опустив руку, повернулась к Карику.
— А сколько его надо съесть, чтобы увеличиться?
— Ешь больше.
— А если мы вырастем очень большие… Не очень-то приятно быть девочкой с каланчу ростом.
— Ничего, ешь! — спокойно ответил Карик. — Если перерастешь лишнее — уменьшительной жидкости выпьешь и подравняешься. Вот и все. Смотри, как я ем. Вот так.
И Карик высыпал в рот целую пригоршню порошка.
— Готово!
Валя проглотила порошок и сказала, морщась:
— Уменьшительная жидкость вкуснее.
— Нет, и порошок тоже ничего. Кисленький.
Карик спрыгнул на пол и дернул Валю за ногу.
— А теперь бежим скорей отсюда.
— Почему? — спросила Валя.
— Да потому, что сейчас нам тесно здесь станет.
— Почему тесно?
— Почему, почему! — рассердился Карик. — Да потому, что мы будем превращаться в больших людей… Пон… Ой! — вскрикнул Карик, прикусив язык.
Голова его стукнулась о потолок.
Раздался громкий треск, ящик развалился.
Яркий дневной свет ослепил Карика. Он зажмурился, протер глаза и снова открыл их.
Перед ним стояла Валя. Она ничуть не изменилась. Зато все вокруг стало совсем другим: зеленые джунгли превратились в самую обыкновенную траву. На траве лежал тонкий шест с красной, выцветшей на солнце тряпкой, комары опять стали комарами.
— Как хорошо! — сказала Валя. — Подумай только — комара не надо бояться… Вот сейчас хлопну ладонью — его и нет.
— Погоди, — перебил ее Карик озабоченно, — а где же коробка с порошком?
Они посмотрели себе под ноги.
На траве валялись обломки фанерного ящика. Среди этих обломков лежала перевернутая коробочка, а рядом с ней крошечный пергаментный листик. Ветер разносил по траве легкую белую пыль.
— Это же наш увеличительный порошок! — испуганно закричал Карик и бросился ловить пыль.
Но было поздно.
— Что же теперь будет? — с тревогой спросила Валя. — Значит, наш Иван Гермогенович останется навсегда маленьким. А может быть — мы его уже раздавили.
— А ты не суетись! — прикрикнул на нее Карик. — Чего доброго, и в самом деле раздавишь.
Валя застыла на месте, а Карик, присев на корточки, принялся причесывать растопыренными пальцами, точно гребнями, прохладную траву.
Но все было напрасно.
— Карик, — сказала Валя, — он же здесь где-то и, наверное, слышит нас. Пусть он сам выходит.
— Да, да, — согласился Карик.
Он нашел среди обломков ящика маленькую, гладкую дощечку, смахнул с нее соринки и, положив на ровное место, сказал негромко, но внятно:
— Иван Гермогенович. Вы слышите нас? Выходите на эту площадку. Вот на эту, — постучал Карик пальцем по дощечке. — Не бойтесь. Мы не пошевельнемся.
Прошло несколько минут.
Ребята сидели неподвижно на корточках и, склонив головы, смотрели на дощечку.
И вдруг на желтой фанере появилась какая-то мошка.
— Он! — задышала Валя.
— Постой, — прошептал Карик, — и не сопи, как паровоз. Ты его сдунешь с дощечки.
Сдерживая дыхание, Карик еще ниже наклонился над дощечкой, прищурил один глаз и стал пристально рассматривать крошечное существо, которое бегало взад и вперед по краю дощечки.
— Он! Наш Иван Гермогенович! — сказал Карик, прикрывая ладонью рот.
— Смотри, смотри, — зашептала Валя. — Видишь — ручками шевелит… малюсенький какой. Неужели и мы такими были?
— Еще меньше даже, — ответил Карик. — Не разговаривай. Сиди и молчи.
Валя даже перестала дышать.
И вдруг в наступившей тишине они услышали тоненький-тоненький писк — слабее комариного.
— Говорит что-то! — прошептал Карик, наклоняя ухо к дощечке.
