сомнения», – подтвердила бабушка Клара. Она таяла и вся светилась от счастья, будто какая-то страшная опасность, нависающая над нами, вдруг исчезла, и теперь мы все были вместе, тут, дома. Бабушка откинулась на спинку дивана, усаживаясь удобно и основательно, будто собиралась просидеть тут долго, и наблюдала за папой и за Онегиным.
«Ты помнишь, – обратилась она к дедушке, будто они были здесь одни, – когда Тина привела Гиди в первый раз, Онегин сразу же к нему пошёл. – Дедушка не успел ответить, но бабушка, видимо, уже увидела ответ на его лице. – Нет, не помнишь?!» – она нарочито разочарованно развела руками.
«Да, конечно, – кивнул папа. Он осторожно поставил Онегина на пол, будто это был предмет большой ценности. – Тестирование Онегиным! Известная в психологии методика!» И все засмеялись.
34. Птицы вернулись
Прошлой зимой, во время ремонта соседнего дома, рабочие обрезали фикус у нашего окна, чтобы построить забор. Не знаю, зачем он был нужен соседям, этот забор. Раньше между нашим и их домами никакого забора не было. Но их домком, низкорослая женщина с оранжевыми, как огонь, волосами, кругло обрамляющими её лицо, как две литавры, настаивала на заборе, а фикус мешал: он рос как раз посредине.
После обрезки фикус выглядел как инвалид войны с ампутированными конечностями. Моя комната тоже стала вдруг совсем голой. Она наполнилась слепящим светом, потому что не стало веток фикуса, которые раньше заслоняли солнце.
«Скажи спасибо, что они не срубили его для своей стоянки», – сдержанно заметил папа, когда я стал ему жаловаться.
Дядя Гарик только рассмеялся, когда я рассказал ему о старом фикусе. Он сказал, что беспокоиться нечего, что каждому дереву полезна «стрижка» – он не знал, как правильно сказать. «Тебя тоже иногда стригут, правда?» – добавил он, легонько хлопнув меня по затылку.
Я не был уверен, что так оно и есть, и подозревал, что он говорит так, только чтобы меня утешить. Но дама с оранжевыми волосами тоже сказала, что фикус – дерево сильное и что он оправится.
Птицы вили гнёзда на ветках фикуса, и я любил слушать их утром, ещё не проснувшись, в полусне.
«А если ветки снова отрастут, что будет с птицами? – спросил я у папы. – Они вернутся обратно?»
«Зависит…» – ответил папа по-философски.
«От чего? От чего это зависит?» – спросил я. Ведь мой папа, хоть он больше всего на свете любит сидеть за компьютером, знает много разного о растениях и животных.
«Домком решит…» – коротко ответил папа.
«Какой домком?» – не понял я.
«Птичий», – пояснил папа ровным и невыразительным голосом.
Теперь выяснилось, что все были правы. Проснувшись, я увидел, что мягкий солнечный свет наполнил мою комнату после многих дождливых дней, и услышал голоса птиц. «Весна, – подумал я, – птицы вернулись к нашему фикусу, у которого за это время отросли новые ветки и листья». Как я раньше этого не заметил?! Молодые, нежные светло-зелёные листочки распустились с упрямством молодых птенцов даже на стволе. Они выделялись на фоне старой листвы, которая была темнее и жёстче на ощупь.
Мне захотелось рассказать об этом дяде Гарику. Но тут я вспомнил, что дядя Гарик уже давно не приезжал. Я спросил у мамы, но она ничего мне не объяснила. Я уже испугался, что, может быть, дедушка Солик с ним тоже поссорился из-за какой-нибудь книги или из-за министра с русским акцентом в нашем правительстве.
«Почему дядя Гарик давно не приезжает?» – совершил ещё одну попытку я, войдя в кухню. Мама уже закончила свою деятельность, которую она начинает рано утром, и в этот момент, налив кофе из своей итальянской макинеты, уселась за стол. Тут я подумал, что момент неподходящий – она не любит, когда ей мешают во время кофепития, – но было уже поздно.
«Он приедет», – сказала мама приглушенно. Я знаю мамину манеру ничего мне не рассказывать и понял, что она скрывает от меня что-то нехорошее.
Ольга сидела на полу в кухне, собранная и аккуратная, как пригорок, не издавая ни звука. Весь её образ будто заявлял: «Не обращайте на меня внимания. Меня нет». Но Ольга – хитрая, она знает, как просить. Даже маме трудно ей отказать, хотя мама знает, что ночью папа уже давал ей её зёрнышки.
«А знаешь, птицы вернулись!» – сообщил я маме. Я постарался развеять сгустившиеся тучи, но мама не интересовалась птицами, уж точно утром, когда она собирается на работу.
Я повернулся, чтобы идти искать папу. Он был в ванной. Когда папа моется и бреется, он плотно закрывает за собой дверь. Он не терпит, чтобы ему мешали. Он очень сердится.
«Папа, – позвал я его из коридора, – ты слышишь? Птицы вернулись!» Папа что-то напевал.
«Слышу, – ответил он из-за двери. – Я уже заканчиваю».
Я вернулся на кухню. Кукурузные хлопья в моей пиалке размякли и напоминали кашу. Они слишком долго стояли и теперь не издавали того хрустящего звука, который я так люблю. Всё-таки я сел напротив мамы и стал ждать: может быть, от раздражения она проговорится и выдаст что-нибудь из правды о дяде Гарике.
Папа вышел из ванной, внося в кухню запах свежести, воды и мыла. Бледная кожа его черепа пробивалась сквозь мокрые пряди волос. Он поспешно глотнул кофе из чашки, стоящей у раковины, и сказал: «Давай, Бобик! Нет времени».
«Отчего дядя Гарик больше не приезжает?» – спросил я его по дороге, но моего папу трудно разговорить. Поскольку он никогда не раздражается, слова не вырываются у него так бесконтрольно, как это случается с мамой, и он говорит только то, что задумал. В этот момент он не сказал ничего, только губы его на минуту сжались.
Я не люблю вести разговоры с папой во время езды в машине: я не вижу его лица и не могу следить, как меняется выражение его лица, а это как раз то, на основе чего можно получить от него ответ, который у других людей обычно вкладывается в слова.
«Если он не может, то почему мы не едем его навестить?» – попробовал я. Но папа смотрел прямо перед собой, будто полностью сосредоточился на происходящем на дороге или обдумывал очередную картину, над которой он работал ночью на компьютере.
«Папа, это нечестно, что вы от меня скрываете, – сказал я. – Дядя Гарик мне друг. Я его люблю, и я должен знать!»
35. В темноте комнаты
Всё лето мама не хотела брать меня с собой к бабушке и дедушке. Каждый раз, когда я просился к ним, она только
