когда счет перешел с далеров на кроны; общинный казначей частенько засчитывал мелкие кроны в полные далеры. Не диво, что он воображал себя богачом! Элесеус опасался, что, когда все разберется, вряд ли от наследства много останется, да пожалуй что и ничего. Может, и вовсе ничего.
Что ж, Сиверт мог с легким сердцем обещать ему то, что останется после дяди.
Братья частенько подшучивали над этим, Сиверт и не думал расстраиваться, наоборот, он бы, наверное, куда больше угрызался, если б и в самом деле проморгал пять тысяч далеров. Он прекрасно понимал, что его назвали в честь дяди из чистого расчета, сам он ничего от дяди не заслужил. Потому он и уговаривал Элесеуса принять наследство.
– Оно твое, понятное дело; давай заключим письменный уговор! – сказал он. – Я разрешаю тебе разбогатеть. Смотри не упускай случая!
Вдвоем им было весело. Сиверт больше всех помогал Элесеусу вынести жизнь дома; без него многое было бы гораздо мрачнее.
А тут на Элесеуса опять словно нашла порча, три недели безделья за перевалом не принесли ему пользы, он ходил там в церковь и франтил, встречаясь с девушками. Дома, в Селланро, никого не было, новая служанка Йенсина не в счет, простая работница, она больше подходила Сиверту.
– Вот бы посмотреть, какая стала Барбру из Брейдаблика с тех пор, как выросла, – сказал он.
– Сходи к Акселю Стрёму и посмотри! – ответил Сиверт.
Однажды в воскресенье Элесеус так и сделал. Он ведь побывал на людях, набрался бодрости и веселья, разохотился, его приход внес оживление в землянку Акселя. Да и Барбру была не из таких, чтоб ею стоило пренебречь; во всяком случае, в их глуши она была единственная, она играла на гитаре и бойко разговаривала, к тому же и пахло от нее не пижмою, а настоящими духами, одеколоном. Элесеус, со своей стороны, дал понять, что приехал домой только на побывку, в отпуск, скоро его опять потребуют в контору. Да, как-никак, а приятно побывать дома, на старом пепелище, к тому же теперь ему одному отвели всю светелку. Но, конечно, это не город!
– Да, что и говорить, деревня городу не чета! – поддержала Барбру.
Аксель совсем стушевался перед этими двумя горожанами, ему стало скучно, и он пошел посмотреть на землю. Они остались на свободе, и Элесеус совсем развернулся. Он рассказал, что побывал в соседнем селе и похоронил своего дядю, не забыв добавить и о том, что держал речь над гробом.
Уходя, он попросил Барбру проводить его немножко. Ну уж нет, извините!
– Разве в городе принято, чтоб дамы провожали кавалеров? – спросила она.
Элесеус покраснел, поняв, что обидел ее.
А в следующее воскресенье снова отправился в Лунное, захватив на этот раз с собой тросточку. Как и в прошлый раз, они весело болтали, и опять Аксель остался ни при чем.
– У твоего отца большая усадьба, и он страсть как застроился, – сказал он.
– Да, он и сейчас строит. Отцу-то что! – ответил Элесеус и прибавил, чтоб порисоваться: – Вот нам, беднякам, хуже!
– Как так?
– А разве вы не слыхали? Недавно к нему наведались шведские миллионеры и купили медную скалу.
– Да что ты! Так он получил много денег?
– Ужасно много. Не подумай, что я хвастаю, но они заплатили кучу денег. Да, так что я хотел сказать? Ты говоришь: строит? Я вижу, у тебя тоже приготовлены бревна, сам-то ты когда будешь строиться?
Барбру ответила за него:
– Никогда!
Никогда! – это уж слишком сильно сказано. Аксель наломал камней еще прошлой осенью, зимой перевез их на хутор, в этом году в промежутках между полевыми работами сложил фундамент с подвалом и всем, что положено, осталось только сколотить сруб. Он рассчитывал подвести избу под крышу нынче осенью и собирался попросить Сиверта прийти на несколько дней помочь ему, – что скажет на это Элесеус?
– Ну что ж. Но можешь взять и меня, – с улыбкой сказал Элесеус.
– Вас? – почтительно спросил Аксель, вдруг переходя на «вы». – У вас дар на другое.
Как приятно быть признанным даже и в глуши!
– Боюсь только, что руки мои не очень к этому пригодны, – жеманно сказал Элесеус.
– Покажи-ка! – промолвила Барбру и взяла его руку.
Аксель опять выключился из разговора и вышел; они снова остались одни. Они были ровесники, вместе учились в школе, вместе играли, целовались и бегали, теперь они с чувством бесконечного превосходства освежали свои детские воспоминания, и Барбру немножко кокетничала. Понятно, Элесеус совсем не то что важные конторщики в Бергене, в очках и с золотыми часами, но здесь, в глуши, и он барин, этого у него не отнимешь! Она вынула и показала ему свою бергенскую фотографию, вот какая она была тогда, а теперь…
– А чем же ты теперь-то плоха? – спросил он.
– По-твоему, я не очень подурнела?
– Подурнела! Вот что я тебе скажу: по-моему, ты стала вдвое красивее, во всяком случае, округлилась. Подурнела? Нет, подумать только!
– Правда, на мне красивое платье, с вырезом у шеи на спине? И серебряная цепочка, видишь? Она стоила очень дорого, мне подарил ее один из конторщиков, у которых я служила. Но потом я ее потеряла. Не то что потеряла, а мне понадобились деньги на дорогу домой.
Элесеус спросил:
– Можно мне взять эту карточку?
– Взять? А что ты мне дашь за нее?
Элесеус отлично знал, что на это ответить, но не посмел.
– Я тоже снимусь, как приеду в город, и пришлю тебе свою, – сказал он.
Она спрятала карточку и сказала:
– Нет, у меня только одна эта и осталась.
Черный мрак заволок его юное сердце, и он протянул руку за карточкой.
– Так дай мне за нее что-нибудь сейчас! – смеясь, сказала она. Он обнял ее и крепко-крепко расцеловал.
Стеснения между ними как не бывало, Элесеус расцвел и превзошел самого себя. Они любезничали, шутили, смеялись, и он предложил перейти с ней на «ты».
– Когда ты взяла меня за руку, ты была словно прекрасный лебедь, – сказал он.
– Ну да, вот ты скоро уедешь в город и никогда больше сюда не вернешься, – ответила Барбру.
– Неужели ты так плохо думаешь обо мне? – спросил он.
– А разве у тебя никого нет, кто бы тебя там задержал?
– Нет. Между нами говоря, я ни с кем не помолвлен, – сказал он.
– Как же! Уж наверняка помолвлен.
– Нет, говорю тебе, это истинный факт.
Они долго любезничали, Элесеус окончательно влюбился.
– Я буду писать тебе, – сказал он. – Можно?
– Да, – ответила она.
– Не хочу быть назойливым и делать это без разрешения. –
