Не следовало продолжать этот разговор. Но Рафаэль вскрыл рану. Ей нужно было выговориться.
— Я хочу от тебя ребенка, Рафаэль! — страстно, с сияющими глазами сказала она. — Очень хочу. Это желание сидит во мне как заноза.
Алессандра услышала вздох мужа и вдруг осознала, что не знает, как он на это отреагирует. Может ли мужчина — даже такой тонкий и чуткий — понять ее чувство?
— Хочу родить тебе сына, — упрямо повторила она.
— Нет! — повысил голос Рафаэль. — Я не хочу вести этот старомодный разговор.
— Это не старомодно, — возразила она, — а просто старо как мир. Жена, которая обожает своего мужа, хочет иметь от него детей. Ты наверняка тоже хочешь ребенка, Рафаэль.
— Я бы очень хотел, чтобы у нас был ребенок. Неважно, мальчик или девочка, — сказал он каким-то чужим голосом. — И он у нас будет. Когда наступит срок.
Алессандра подумала о наследстве Савентосов. Рождение сына удовлетворило бы все требования мрачного завещания.
— Не думай о завещании, — резко сказал Рафаэль, прочитав ее мысли. — Я не хочу, чтобы наша жизнь подчинялась ему. Мы будем жить так, как решим сами, а не по указке допотопного документа!
— Рафаэль, я не могу согласиться с тобой. Признайся, это было бы очень удачно. Мы бы сделали то, что хотим, и одновременно выполнили условия завещания. Это называется побить врага его же оружием. — Алессандра смотрела на него сердито и в то же время умоляюще. Но лицо мужа оставалось спокойным и не отражало ничего, кроме желания поскорее закончить разговор. — Я просто хочу ребенка, — с отчаянием настаивала она. — Мне плевать на это мерзкое завещание и на злорадство твоей матери, с которым она каждое утро смотрит на мой плоский живот! — Она перевела дух, надеясь, что последнее замечание разрядит атмосферу.
— Неужели тебе мало просто быть со мной? — Его глаза запылали как раскаленные угли. — Ты же не из тех женщин, которые, как стельные коровы, могут думать только о производстве потомства!
Алессандра коротко ахнула. Теперь она жалела, что вообще открыла рот. Раньше, когда она бывала расстроена, Рафаэль сочувствовал ей. Она проклинала свою импульсивность, из-за которой накопившаяся к себе жалость вырвалась наружу. Но почему нельзя поговорить с мужем о будущих детях? Что в этом плохого?
— Мне пора, Сандра. Увидимся за обедом. — Рафаэль наклонился и поцеловал ее в лоб.
Алессандра хотела побежать следом, но передумала. Медленно, держась от мужа на расстоянии, она направилась в дом.
Стянув с себя рубашку и бриджи и надев белые хлопковые брюки и абрикосовую майку, она ощутила давно забытую тоску по дому и родителям. Острую тоску, от которой сводило живот.
Она набрала номер оксфордширского дома, но там, как всегда, работал автоответчик.
Обычно в таких случаях она оставляла шутливое сообщение: «Привет, вечно отсутствующие родители! Где вы? Когда у вас выпадет свободная минутка, вспомните о своей бедной дочери!» А затем вешала трубку, довольная тем, что не пришлось обременять себя разговором и что она на неделю выполнила свой долг.
Однако сегодня, слушая пунктуальное ответное послание отца, Алессандра ощутила, что у нее от волнения перехватило дыхание.
Не в состоянии найти себе дело и помня, что Изабеллы нет дома, Алессандра направилась в гостиную с задернутыми шторами и подошла к роялю, на котором почти не играла. Она села, с минуту смотрела на сверкающие клавиши и вдруг резко опустила на них пальцы.
И музыка исподволь подвела ее к мысли, что отчуждение мужа страшнее отсутствия ребенка. Когда Рафаэль пришел в гостиную выпить бокал вина перед обедом, она встретила его беззаботной улыбкой.
Он пристально посмотрел на жену, забрал из ее рук бокал и заключил в объятия.
ГЛАВА 20
Тэра сидела в концертном зале Барбикана. По одну сторону от нее находился Роланд Грант, по другую — пустое место. Остро ощущая отсутствие Сола, она положила на свободное кресло свою сумочку и пальто.
Роланд — седовласый основатель и директор международной музыкальной продюсерской фирмы — был сама галантность, невозмутимость и очарование.
— Тэра, — доверительно сказал он, как обычно напуская на себя вид доброго дедушки, — ты знаешь, что автор бестселлеров Майлз Кинг ведет переговоры с издательством «Нью-Йорк паблишер» о подписании контракта на биографическую книгу о Соле?
Тэра радостно обернулась к нему.
— Сол знает?
— О да, — ответил Роланд, сверля ее острым взглядом обманчиво добрых голубых глаз.
— Неужели? — Ее улыбка стала натянутой, как пояс после сытного обеда.
— Думаю, он возражать не станет и непременно обсудит это с тобой.
— Непременно, — ответила Тэра, а про себя подумала: только когда я припру его к стенке.
Она обрадовалась возможности прервать этот неприятный разговор: оркестранты уже заняли свои места, а первая скрипка раскланивался с рукоплещущим залом.
Наступила короткая пауза, а затем появился дирижер с рыжими спиралевидными кудрями и направился к пульту сквозь ряды улыбавшихся ему музыкантов.
Восходящая звезда Майкл Ольшак в последние несколько месяцев захватил воображение публики. В первую очередь благодаря своему несомненному интерпретаторскому дару, но в немалой степени и вследствие умения Роланда привлекать знающих свое дело имиджмейкеров.
Хотя Гранту было под восемьдесят, он оставался новатором. Понимая, что продвижение наверх в музыкальном бизнесе неизбежно связано с имиджем исполнителей, он создал команду консультантов, являвшихся доками по части создания общественного мнения.
Огненноволосый Ольшак в вечернем костюме от Армани и черной шелковой рубашке с отложным воротником был воплощением индивидуальности и резкости духа девяностых годов двадцатого века, которому предстояло сохраниться и в новом тысячелетии.
— Приковывает к себе взгляд, правда? — прошептал Роланд Тэре. — Будем надеяться, что то же случится и с нашими ушами…
Концерт открывался увертюрой к «Севильскому цирюльнику» Россини. Оркестр был в прекрасной форме и играл с таким подъемом и силой, что по спине бежали мурашки. Ольшак дирижировал бесподобно. После триумфального финала публика взорвалась аплодисментами.
Затем Ольшак ушел за солистом, с которым оркестру предстояло исполнить следующий номер. Аплодисменты стихли. В зале стоял возбужденный гул.
Роланд наклонился к Тэре.
— Неплохо, — сухо заметил он. — Парнишка будет хорош, когда возмужает и наберется опыта.
Ольшак вывел на сцену скрипачку Люси Кук, которая должна была играть концерт Сибелиуса. Люси была совсем девочкой. В этом году она получила национальный приз для лучшего музыканта, не достигшего восемнадцати лет. На ней было вычурное полудетское платье из переливчатого жемчужно-розового шелка, с буфами на рукавах и пышной юбкой, выглядевшее так, словно его на скорую руку сшила накануне мать солистки.
