но реальная власть находится у Мустафы Али, который в данный момент дружелюбен к нам. Он хороший человек и не так коррумпирован, как другие чиновники. Это не значит, что он освободит британских моряков, их взяли в отместку за захват алжирского судна. Лучшее, на что вы можете надеяться, — это обмен пленными в свое время. Но пока ваш визит покажет, что о них не забыли, и, возможно, обеспечит им лучшее обращение.
Это была хорошая новость, но Кэткарт продолжил:
— Новый дей не слишком благосклонно отнесется к предупреждениям о пиратстве. Алжирцы поколениями жили пиратством и похищениями людей, это их образ жизни. Он опирается на поддержку пиратов и не может позволить себе ничего, чтобы их остановить. Вы должны обращаться с ним с уважением; если он почувствует себя оскорбленным перед двором, у него не будет иного выбора, кроме как отомстить, чтобы сохранить лицо. Я могу поговорить с Мустафой Али и помочь организовать аудиенцию у дея, если вам нужна моя помощь.
— Ваша помощь была бы очень кстати, — сказал Кокрейн. — Я благодарен, учитывая, что у вас есть причины питать неприязнь к Британии из-за ваших прошлых отношений с нами.
Кэткарт рассмеялся.
— Я провел в плену почти половину своей жизни. Но за те годы, что я был в вонючей британской плавучей тюрьме, со мной по крайней мере обращались как с человеком и почетным военнопленным. Здесь же со мной обращались как с животным. Из двадцати одного человека, с которыми меня захватили, девять умерли от болезней, включая одного, который сошел с ума. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь этим несчастным, какой бы они ни были национальности.
Кэткарт ушел, и мы надеялись получить аудиенцию на следующий день, но вместо этого каждый день мы получали сообщение, что дей не может нас принять, но, надеюсь, примет на следующий. Мы натянули парус над бизань-реей, чтобы создать тень над шканцами, но ветерка почти не было, и мы пеклись на жаре, ожидая милости дея. Несколько членов команды купили у торговцев с лодок крепкий арак, и когда Кокрейн нашел двоих из них пьяными до бесчувствия, это был единственный раз, когда я видел, чтобы он угрожал поркой. Жара и напряжение ожидания доконали его. Через шесть дней Кэткарт наконец написал, чтобы подтвердить, что аудиенция состоится в тот же день после обеда. В его записке говорилось, что он приедет и сопроводит нас, и он предостерег нас не сходить на берег без него.
Сразу после полудня снова появился Кэткарт, на этот раз на более крупной и внушительной шлюпке и в сопровождении ливрейного слуги дея. Мы с Кокрейном были уже готовы и ждали, обильно потея в наших полных мундирах. Когда мы поднялись по ступеням дока со шлюпки, нас ожидала большая толпа, и, хотя мы не понимали их, было ясно, что они настроены враждебно. Они начали кричать, размахивать палками, и даже полетели камни, но стражники дея были наготове и принялись хлестать их кнутами, чтобы оттеснить. Стража сомкнулась вокруг нас, и нас повели по улицам.
— Они ведут нас мимо тюрьмы галерных рабов, — тихо предупредил Кэткарт. — Они пытаются вас запугать. Не проявляйте жалости к заключенным, иначе их жестоко изобьют, чтобы продемонстрировать свою власть над ними.
Запах тюрьмы можно было почувствовать еще до того, как мы ее увидели; вонь была ужасающей, но причина стала ясна, лишь когда мы завернули за угол. Это было большое каменное двухэтажное здание, с, казалось, более приличными комнатами на втором этаже. Но на первом этаже были какие-то темные и грязные таверны для стражников с одной стороны, а затем длинные зарешеченные помещения, полные заключенных, выглядевших до боли худыми и одетых в лохмотья. Как только они нас увидели, начался жалобный вой с криками о помощи на английском, французском и испанском, которые я мог разобрать, и на многих других языках, которых я не понимал. Я взглянул на них, но, помня предупреждение Кэтхарта, постарался не выказывать никаких эмоций и смотрел прямо перед собой. Обойдя угол тюремного здания, мы увидели, что в нем также размещался ряд клеток, в которых содержались другие животные из зверинца дея; я насчитал четырех спящих львов и двух тигров. Они лежали на большем количестве соломы, чем было у заключенных, и в некоторых клетках были куски мяса. Я видел двадцать или тридцать крыс, кормившихся мясом и бегавших между клетками и бараками заключенных, которые были отделены от зверей лишь железными решетками. Сочетание запахов человеческого и животного навоза, оставленного на жаре, с гниющим мясом и всеми мухами и крысами было достаточно, чтобы вызвать рвоту, и мы с Кокрейном вытащили из карманов платки, чтобы прикрыть рты и носы.
Прежде чем мы смогли двинуться дальше, нас задержали стражники, так как через улицу перед нами гнали группу заключенных. У большинства был такой же потерянный вид, как у светловолосого гиганта, которого я видел несколько дней назад, но один человек, увидев наши мундиры, крикнул по-английски:
— Я Пьер Оклер, я был во французской миссии здесь, я умоляю вас, ради всего святого, передайте, что я здесь, французам…
Его прервали взмахи палок стражников, которые загнали его товарищей в угол двора, а самого Оклера сбили с ног и оттащили в центр.
— Боюсь, сейчас вы станете свидетелем бастонады, — тихо сказал Кэткарт. — Не вмешивайтесь, иначе только усугубите положение.
Один из стражников принес во двор толстый восьмифутовый шест, и я увидел, что посередине к нему привязаны две веревки. Как только Оклер его увидел, он начал что-то бессвязно кричать по-французски, но стражники схватили его за ноги и принялись туго привязывать лодыжки к шесту так, чтобы он лежал над подъемами его стоп. Затем двое стражников взяли концы шеста и подняли его на высоту груди, оставив Оклера висеть вниз головой, с подошвами ног, обращенными к небу. Еще двое стражников шагнули вперед с тростями и начали по очереди изо всех сил хлестать по подошвам ног Оклера. Мужчина кричал от агонии, и я посмотрел на Кэтхарта, который морщился при каждом ударе, должно быть, вспоминая, как сам переносил это наказание.
Через несколько мгновений Кэткарт сердито крикнул одному из наших стражников, и те неохотно начали продвигаться мимо группы, все еще наказывавшей Оклера. Позже я узнал, что сто ударов были обычной мерой, но после пятисот ударов ноги могли превратиться в кровоточащие, искалеченные куски мяса.
Когда мы проходили мимо здания рядом с тюрьмой, которое
