– Да, старик. Ты великий мастер, как я вижу. Земной тебе поклон и… Сколько я тебе должен за снадобья? – прямо спросил я, готовый расстаться со всеми своими деньгами.
– А сколько дашь, столько и хорошо, – вежливо ответил колдун.
Я отсчитал и по одной выложил на стол десять кун. И посмотрел на знахаря. Тот равнодушно посмотрел на даяние, я уже думал выложить и еще, но колдун сказал:
– Ты, наставник, головой тронулся? Или посмеяться решил над старым? Куда столько денег за два горшочка?
– Не тронулся. Если я сразу вздохнуть смог, значит, стоит твое зелье этих денег. Как бы там ни было, обратно я их не возьму, – упрямо сказал я. – Бери, старик, деньги, не обижай отказом.
Колдун помедлил немного и сгреб деньги в сумочку, висевшую на его поясе.
– Ну, коли ты так мои снадобья ценишь, я тебе еще кое-что скажу. Те, о ком ты так долго спрашивал, скоро тебя найдут, и многое станет ясным.
– Ты это о чем, колдун? – Я ничего не понял из его слов, признаться.
– Да так, ни о чем. Не слушай старого, – отвечал колдун и начал накрывать на стол.
Я же задумался – о чем говорил знахарь? О ком я долго спрашивал и у кого? И когда? Я немало задавал в жизни вопросов, не на все получил ответы, но вряд ли старик имел в виду мою прошлую жизнь. А здесь о ком я спрашивал? О Сове? О том, кто приказывает Сове? Разве что…
Тем часом колдун уже накрыл на стол, и в полном молчании мы приступили к завтраку. После завтрака последовала кружка мяты, а потом я, поблагодарив колдуна, спросил прямо:
– Ты, колдун, Сову имеешь в виду? Говоря о тех, о ком я долго спрашивал?
– Какую именно сову? Сов тут, в лесах, просто гибель, бери любую. Позвать? – совершенно равнодушно спросил колдун.
– Кого позвать? – несколько удивился я.
– Сову ты хотел, или можно и филина. Да хоть медведя, меня все зверье в лесу слушается, – так же равнодушно отвечал старик, делая вид, что вопроса моего не понимает.
– Колдун, не надо ни сов, ни филина, ни медведя, само собой. Пора мне, – я понял, что если стану упорствовать, то старик точно созовет мне целый птичник сов и увенчает медведем. Видимо, обсуждать свое странное пророчество он не желал.
– Пора, пора. Совы ждут долго, а потом и перестают… Опять ты в срок попал, – пробормотал колдун.
– А теперь ты о чем? – рассердился я.
– А ни о чем, наставник Ферзь, ни о чем. Не слушай старого дурака, не слушай, было бы кого слушать-то! – И старик уставился на меня своими бездонными глазами.
Я вызова на сей раз не принял, поклонился колдуну и вышел на двор. Старик последовал за мной, обогнал на дворе и отвязал Харлея, что само по себе было задачей опасной, – боевой конь, как я понял, не выносил чужих людей, а уж их прикосновения к шкуре относил к святотатству.
– Прощай, колдун! – сказал я, вскочив в седло. – Может, еще и свидимся когда…
– Прощай, бродяга. Может, и впрямь свидимся. Совы-то ждут-пождут, да и перестанут!
На этом мы и простились, и буквально через час я понял, что заблудился на прямой тропе попросту напрочь. Небо затянуло облаками, потом пошел мелкий дождь. В дымке и каплях лес стал каким-то мрачным и чужим, ему наплевать было на потерявшегося человека. Чем упорнее я двигался туда, где была, по моему мнению, тропа, тем гуще ставил бор свои стволы мне навстречу. Потом я решил остановиться и попробовать найти дорогу еще раз. Я остановил Харлея и тут же передо мной спустилась бесшумно моя Сова.
– У колдуна был? Добро. Иди теперь за мной, – опустив приветствие, равно как и какие бы то ни было объяснения, сказала мне птица.
– Был у колдуна, теперь заблудился. Куда за тобой-то?
– А по пятам и иди, не потеряешься небось. Дальше тебе теряться просто некуда, уже все… – как-то неопределенно отвечала Сова. Да что они – сговорились, что ли?! То колдун путал, теперь Сова.
– Никуда не пойду, – ответил я. – Хватит, подурачились – и будет. Или говори, куда ведешь, к кому и зачем, или один ступай, а я в Ростов поеду.
– В Ростов-то? А попробуй, попробуй. В лучшем случае к колдуну и выйдешь. А к кому, куда, да зачем – вопросы, тебе под стать, глупые. Я даю тебе возможность самому голову не ломать, а ты еще и кочевряжиться? На вас, на людей, не угодишь!
Я задумался. Вопросы были и впрямь не ахти, а ставить Сове условия вообще было в сложившихся обстоятельствах неразумно. Можно ведь и так заплутать, что и просто в лесу кануть, особенно если тому помогут. А, судя по всему, уже помогают. Не то колдун, не то Сова. Лес делался все мрачнее и мрачнее на вид, небо было уже откровенно темным, и я понял, что даже примерного понятия не имею, где и что находится – где тропа, где дорога, а где Ростов.
– Ступай за мной, Ферзь, – неожиданно мягко сказал мой странный поводырь и, даже не обернувшись, чтобы посмотреть, последовал ли я, пошел в чащу, деревья которой покорно, казалось, расступались перед ним.
– Скажи хоть, куда ведешь, Сова, – я тронул Харлея.
– Пока на Кромку, к Синелесью, – отвечал мне мой поводырь, и я прикусил язык.
На Кромку! Ничего себе – «пока»! А дальше куда, если Кромка только «пока»? И что такое Синелесье? Мысли путались, обретали непривычный строй, даже формулировки мои стали иными, более многословными и более образными, без ложной скромности. Словно кто-то подменял меня медленно, но неотвратимо. Страха не было, я просто ехал за Совой, пытаясь понять, что же со мной делается, но с каким-то, я бы сказал, сторонним любопытством. Словно со стороны я смотрел, как наставник Ферзь, по которому все глаза уже выплакали в Ростове, ехал за Совой, чувствуя в себе странные, почти магические перемены. Вступая на новую тропу, я начинал по-новому и видеть. Кромка! Это была моя мечта в моем старом мире. Я всегда верил, что она существует на самом деле, но это было чисто гипотетически. Теперь же Сова явно давала мне понять, что Кромка со всеми ее обитателями вот-вот станет реальностью.
Дождь перестал, лес перешел в окончательный ельник, ничего более не росло вокруг нас. Ели становились все более синими, и надвигающийся вечер был тут вовсе ни при чем. Передо мной встала огромная ель, и тут же послышался голос Совы: «Закрой глаза и трогайся вперед!» Я послушался. И мир снова исчез. Со всех сторон, казалось, дул мощный ветер, слышалось издевательское совиное уханье, гремели лягушачьи хоры, пахло палой листвой и свежестью весеннего утра, я с Харлеем, казалось, словно повис в пространстве, а потом все внезапно кончилось, улегся ветер и настала тишина.
– Открой глаза, наставник Ферзь, – строго прозвучал голос Совы. – Ты перешел!
Я послушался. Вокруг меня царил все тот же ельник, но теперь хвоя елей стала на самом деле темно-синей. Ели же стали настолько огромными, что я никогда и не думал, что такие могут расти. Молодняка под ними не росло, ели-великаны не нуждались, судя по всему, в смене. Величественно, как колонны, стояли они.
– А теперь куда? – спросил я, пораженно осматриваясь.
– А теперь – куда кривая выведет! – издевательски сказал мой поводырь и исчез.
И пал туман. И я потерялся в нем куда более основательно, чем заблудился в лесу у дома колдуна. Я пропал. Пропал, казалось, для всего живого. Перемены, которые я чувствовал в себе на пути к Кромке, в тумане становились все сильнее. И снова это не вызвало никакого страха. Я ткнул Харлея пятками в бока.
* * *
…Проклятый туман. Космы, потоки, валы тумана. Царство тумана. Овраги и ущелья тумана, долины и поля тумана. Наставник Ферзь в царстве тумана. Не видно ничего ни перед собой, ни сзади, ни по бокам. Ни неба, ни земли. Еще и глухо, как в гробу. Да что там – по сторонам не видно: вытяни руку – и увидишь ее только до локтя. Дальше она пропадает в киселе тумана, и нет охоты вытягивать руки за пределы видимого – что-то подспудное, то ли из детства, где страшно высунуть руку из-под одеяла, когда мать уже убрала свет, то ли из тайников памяти моих предков – когда невидимое – всегда опасность.
Что ж, они не так уж неправы. Тут опасен и туман, и то, что в тумане. Потому что я понятия не имею, что там. Когда встает мой конь, я засыпаю. Сказать, что я заблудился, несколько неверно, так как я даже не ищу дорогу. Слепота и глушь. Мне кажется, что я двигаюсь на запад. Что происходит на самом деле – понятия не имею. Делаю вид – чтоб не завыть от безнадежности, – что полагаюсь на конское чутье.
Правда, я знаю, день или ночь. Так как ночами этот туман становится просто ужасен: непроглядный мрак – это мягко сказано. «Глаз коли» – иногда мне кажется, что эту поговорку придумал кто-то в таком же положении, озверев от безысходности и выколов себе глаза.
Где-то на подходах к Синелесью я был застигнут ночью, а проснувшись, нашел себя в вареве тумана. Сначала я ждал, что он пропадет, а потом тревожился еще из-за того, что запросто могу ехать в обратном направлении – не к Синелесью, а прямо к своим разлюбезным уным. Потом мне стало просто на все наплевать. Душа была… Душа была еще жива. О том же, что в ней происходило, лучше бы умолчать. Может, потом я сам себе расскажу об этом…
