фоне светлого конуса лунного света, лежащего на воде.
— Теперь закрой глаза и внимательно вслушивайся во все звуки. Еще постарайся понять, что ощущает тело.
Нара послушалась, и первое, что почувствовала, — жар от огня, который приятно грел лицо, руки и грудь. Звук потрескивающих дров слегка усиливался, когда дул несильный ветер со стороны океана, и Нара щекой ощущала прохладу этого воздушного движения. Женщина вновь засмеялась, на этот раз негромко. Издалека временами слабо доносился звук ханга, того самого, который они слышали, когда плавали.
Давид бросил ветку в костер и сказал негромко:
— Открой глаза и теперь продолжай смотреть, слышать и чувствовать, одновременно.
Нара медленно оглянулась вокруг.
— Кажется, поняла. Становится так спокойно… и даже радостно.
— Когда Сардар сказал, что это и есть жить здесь и сейчас, — мягко сказал Давид, — я вспомнил, как в тюрьме испытал такое состояние.
Подошла собака с ошейником и улеглась рядом с ними, прижав уши, мордой к огню. При свете костра оказалось, что это тот самый рыжий пес, которого они видели в первый день. Давид потрепал его по загривку.
— Меня вначале в камере пытались сломать, однажды ночью чуть было не задушили полотенцем. Очнулся в лазарете. Лежу на койке возле раскрытого окна. Весна, абрикосовое дерево прямо перед окном цветет. Вдыхаю аромат, разглядываю белые цветы с розовыми прожилками — они кажутся такими близкими, будто смотришь через увеличительное стекло. Гудение пчел вокруг… И понимаю — меня сейчас могло и не быть. И какой же это кайф — быть живым и наслаждаться всем этим чудом.
Он помолчал и пожал плечом:
— По сути, очень легко. Надо стараться удерживать внимание на окружающем. И проживать день будто он последний. Только тогда его будешь ценить.
— А ты, — она сжала его руку в ладонях, — постарайся удерживать меня, не отпускай больше. Кажется, мне больше ничего и не нужно. Лишь бы с тобой.
Они помолчали.
— У меня для тебя тоже история есть. Помнишь своего преследователя в Иерусалиме? — спросил Давид. — Выследил нас и тут.
Нара вскинула голову, но Давид успокаивающе произнес:
— Все в порядке, я откупился, ему деньги были нужны.
Она выдохнула и прижалась к нему, посмотрела на костер.
— Абрикосы уже отцвели, — тихо сказала она, — но скоро тутовник поспеет.
Давид пальцами приподнял ее подбородок и мягкими губами прижался к ее рту. У Нары закружилась голова, она закрыла глаза и выгнулась всем телом. Потом обмякла и всхлипнула.
— Сильно скучаю по папе. Он нашу недоигранную партию в шахматы так и не разобрал. Ждет, когда я вернусь.
— Значит, едем?
— А мама? — почему-то шепотом спросила Нара. — Как ты думаешь, он сможет ее простить? Такой гордый. Ты бы смог?
— Не знаю. — Давид вздохнул. — А что насчет тебя?
— Я? — Нара говорила медленно, глядя в огонь. — Она такая жалкая, непутевая… Ты не представляешь. Так страдает… прямо почувствовала ее боль, — снова всхлипнула. — Ну вот, сейчас опять расплачусь. Хочу ее увидеть, давай сейчас пойдем к ней?
— Давай дождемся утра — свет расставит все по местам.
Глава 36
Накануне Давид по настоянию Аша вновь напоил Нару настойкой, после которой она провалилась в глубокий сон без сновидений. Но под утро что-то заставило ее резко проснуться — какая-то внутренняя тревога. За окном еще было темно, но во дворе слышались громкие мужские голоса. Давид пошевелился рядом.
— Что там? — пробормотал он, не открывая глаз.
— Наверное, к Аша кто-то приехал, — прошептала Нара. — Сейчас попрошу, чтобы потише.
Она накинула халат, вышла во двор — и сердце у нее ухнуло. Во дворе стояли Аша, Джита и мужчина в фуражке и светлой полицейской форме с белой кобурой пистолета на боку. Свет свисавшей сверху лампочки отразился на металлических наручниках у него на поясе. Вся его массивная фигура источала несомненную угрозу, короткая дубинка в руках довершала впечатление. За оградой легковая машина с мигалкой на крыше пульсировала синими и красными вспышками.
Увидев Нару в дверях, полицейский вскинул голову, резко сказал что-то на хинди и кивнул в сторону дома. Аша обернулся и перевел:
— Он говорит: быстро одеться. Потом обыскать, потом едем.
— Что значит «едем»? — вскинулась Нара, но Давид уже подошел, натягивая футболку.
— Что ему надо?
— Тот самый тип, — тихо сказала Нара, — кто следил за мной эти дни.
— Пусть покажет ордер, — потребовал Давид. — Аша, переведи ему.
— Тут делать что хотеть, — пробормотал индус. — Полиция не показывать ничего.
Оттолкнув плечом Давида, полицейский ввалился в их спальню и сразу подошел к шкафу. С грохотом распахнул створки, стал выкидывать оттуда одежду, тщательно ощупывая карманы. Потом рывком стянул чемодан сверху, открыл, пошарил внутри. Забрал телефоны с тумбочки и сунул в карман. Из ящика достал косметичку Нары.
— Эй! — воскликнула она. — Там ничего нет, не трогайте!
Он ее не слушал. На кровать посыпались баночки кремов, тени, помада, пудреница открылась и усеяла белье золотистой пылью. Полицейский поднял матрас, выдернул простыни, заглянул под кровать, за комод, под подушки.
Давид стоял, сжав кулаки. Когда мужчина сделал шаг к Наре, преградил ему путь.
— Не трогай ее, — сказал жестко.
Полицейский перехватил руку и выкрутил ее, заставив повернуться спиной. Одним движением отцепил от пояса наручники и застегнул их на кистях.
— Давид! — Нара бросилась к нему.
— Стой! Ничего не делай! — крикнул он. — Будет только хуже.
— Выходить. Оба, — на ломаном английском приказал коп.
— На каком основании? В чем нас обвиняют?
— Все узнать. Позже.
Джита заголосила, прижав руки к лицу, во двор выбежали дети — испуганные, босоногие. Аша подскочил к полицейскому, быстро и взволнованно заговорил, но тот не обращал на него внимания. Второй офицер ожидал у машины. Открыл заднюю дверцу, взял Давида за локоть и усадил внутрь. Затем указал Наре кивком — она села рядом.
Аша нагнулся к открытой двери. Его обычно беззаботное круглое лицо выглядело серьезным и очень встревоженным.
— Я позвонить Сардару. Не бояться, — быстро сказал он и коснулся пальцами груди, словно давая клятву.
Полицейский резко захлопнул дверцу.
Через час они остановились возле одноэтажного бетонного здания. Нару и Давида втолкнули внутрь. Дикая духота и застоявшаяся табачная вонь. Слева за письменным столом человек с длинными, закрученными вверх усами пил чай, на столе громко играл радиоприемник. Увидев задержанных, убавил звук, встал и надел фуражку. Треть помещения справа была отгорожена металлической решеткой и разделена на три тесные камеры. Переговорив с коллегой, полицейский снял с Давида наручники и ушел.
Усатый жестом велел пройти в среднюю камеру и с лязгом захлопнул за ними дверь. Из мебели только деревянные скамейки; стены, когда-то выкрашенные
