то, чего я ожидал: блокада тромбина, остановка каскада свёртывания, постепенное разжижение крови. Старые тромбы останутся, их организм будет лизировать сам, если ему дать время и если убрать инфекционный триггер. Но новые перестанут формироваться, и это означало, что линия фронта замерла.
Дагон обернулся к стене. Я не видел его лица через витальное зрение, только свечение, но угадал вопрос.
— Считай до ста, — напомнил я через щель. — Потом горький отвар.
Слышал, как Дагон шевелит губами, считая. На Земле пациенты в приёмном покое так считали секунды между схватками, и медсёстры говорили: «Считайте вслух, это помогает не думать».
Счёт закончился. Мужчина поднёс к губам мальчика вторую склянку с грибным бульоном, профильтрованным через угольную колонну — янтарно-мутный, с горьким запахом, от которого морщился даже я.
Митт дрогнул. Лицо сморщилось, губы сжались, и это хорошо, потому что утром он не реагировал вообще. Сознание возвращалось, пусть по капле, пусть на уровне рефлексов, но возвращалось.
Дагон терпеливо, палец за пальцем, ввёл бульон в рот ребёнка. Митт проглотил, скривился, но не выблевал. Желудок принял лекарство, значит, перистальтика работала, значит, органы брюшной полости ещё держались.
Я разорвал контакт и убрал руку с бревна. Пульс — девяносто четыре, правое предплечье гудело тупой болью от кончиков пальцев до локтя. Двадцать две секунды непрерывного витального зрения — новый рекорд.
Я выпрямился, прислонился спиной к частоколу, закрыл глаза и позволил себе тридцать секунд неподвижности. Просто стоять и дышать, пока пульс не опустится ниже восьмидесяти.
— Лекарь, — голос Дагона из-за стены, тихий и странно изменившийся. — Пальцы.
— Что пальцы?
— Мизинец на левой руке. Он был чёрный. Сейчас… — пауза, и я услышал, как Дагон сглотнул, — сейчас синий. Просто синий — не чёрный.
Похоже на реперфузию. Кровь начала просачиваться в периферию. Микротромб в мизинце самый мелкий и свежий — вероятно, размылся гирудином первым.
Я не стал объяснять. Вместо этого сказал:
— Это хороший знак. Повтори оба лекарства через четыре часа. Сначала светлое, считаешь до ста, потом горькое. Дозировка та же. Если проснётся и будет просить пить, то давай воду мелкими глотками, кипячёную. Если начнёт кашлять кровью, зови немедленно.
— Понял. Лекарь…
— Что?
— Спасибо. — Дагон произнёс это без пафоса, без надрыва.
Я не ответил. Повернулся и пошёл к дому, потому что если бы остался, то начал бы думать о Сэйле, о полутора днях, которые ей остались до каскада, о двух склянках гирудина в нише за полкой и о том, что если Митту понадобится третья доза, то на мать не останется ничего.
На крыльце дома меня ждал Тарек. Он сидел на ступеньке, привалившись спиной к косяку, лук на коленях, и выражение лица у него было такое, какое бывает у часового, который отстоял двойную смену и держится только потому, что замена не пришла.
— Ну? — спросил он.
— Работает. Мальчик стабилизируется.
Тарек кивнул, как будто иного и не ожидал, и я вдруг позавидовал его простой, солдатской уверенности: Лекарь сказал «будет», значит будет.
— Тарек, иди спать.
— Не хочу.
— Это не просьба.
Он посмотрел на меня снизу вверх. В его глазах не было усталости, только та спокойная готовность, которая появилась после боя с Трёхпалой и с тех пор не уходила.
— Мне Аскер велел при тебе быть. Сказал: «Лекарь один за ворота не ходит, а ежели пойдёт, то тащи обратно за шкирку».
— Я за ворота не собираюсь.
— Ну и ладно. Тогда посижу тут, не мешаю ведь.
Он не мешал. Я сел рядом на ступеньку, и мы молчали, глядя на серое небо над частоколом, на дым, стелющийся между домами, на тёмную полосу леса за стенами, откуда тянуло сыростью и чем-то кисловатым, чего раньше не было — запахом гниющей листвы, как от компостной ямы, только масштабом побольше.
— Лекарь, — сказал Тарек, не поворачивая головы.
— Что?
— На вышке Дрен. Он говорит, за западными деревьями мелькнул огонь два раза, потом пропал.
Посмотрел на запад. Кроны деревьев сливались в сплошную чёрную стену, и я не увидел ничего, кроме темноты.
— Когда?
— С полчаса назад. Я подумал, мол, показалось. Потом Дрен сказал то же самое. Два огня, вроде факелов, низко у земли, секунд на пять каждый.
Факелы низко у земли. Кто-то шёл через лес к деревне, и у него хватило либо смелости, либо отчаяния зажечь огонь в Подлеске, где свет привлекает хищников вернее, чем запах крови.
— Аскер знает?
— Знает. Велел ждать. Ежели подойдут ближе, то встречает сам.
…
Они пришли через двадцать минут.
Аскер стоял у ворот, широко расставив ноги, и в его руке был не топор, как я ожидал, а короткое копьё с обожжённым наконечником. Рядом Дрен, опирающийся на палку, и молодой парень из тех, чьих имён я так и не запомнил, с луком на изготовку. За импровизированной баррикадой из двух перевёрнутых телег, которую Аскер велел соорудить ещё утром, ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы видеть подступы.
Факелы появились из-за деревьев. Два огня, низких, колеблющихся, и за ними проступили силуэты — три фигуры, одна из которых почти висела на другой, а третья шла чуть впереди неуверенно, как человек, привыкший к темноте и ослеплённый собственным огнём.
Аскер поднял руку, и все замерли.
— Стой! — крикнул он голосом, от которого я бы на месте пришельцев присел на месте. — Кто?
Передняя фигура остановилась шагах в тридцати от ворот. Факел дрогнул, высветив лицо: женщина лет тридцати, тёмные волосы собраны в узел, на щеке грязная полоса — то ли сажа, то ли кровь. Худая, но двигалась уверенно — не как больная, а как измотанная долгой дорогой.
— Из Корневого Излома, — ответила она. Голос ровный, охрипший. — Нас трое. Старик ранен, мальчишка в лихорадке. Впустите или дайте воды. Мы трое суток без воды.
Аскер не шевельнулся. Я подошёл к нему и встал рядом, и он бросил на меня короткий взгляд: ну вот, твоя работа.
Я вышел за баррикаду.
Тарек шагнул следом, и я услышал тихий щелчок: стрела на тетиве, наконечник вниз, но готова подняться за полсекунды. Мальчишка прикрывал мне спину, как делал это каждый раз, когда я выходил за периметр, и его присутствие за плечом стало для меня чем-то вроде второго пульса, привычным и необходимым.
Подошёл к женщине на десять шагов и остановился.
Вблизи она выглядела хуже, чем издалека: скулы торчали, глаза ввалились, кожа серая от усталости и обезвоживания. Но чистая, без синевы на пальцах, без кровоподтёков, без мраморного рисунка на руках — здорова или ещё не больна.
За ней, привалившись к стволу молодого бука, сидел
