руку и мы тихо пошли к Неве.
— Ты знаешь, Федя, никак не привыкну к Санкт-Петербургу. На Алтае зима суровая, но там так много солнца! — воскликнула Настя, подняв голову вверх. — А здесь небо давит, низкое такое, что порой кажется — вот на голову упадет.
— Поехали со мной? — предложил ей спонтанно. — Я на днях в Барнаул отправляюсь.
— Что ты, Федечка, как я могу учебу бросить? — воскликнула она. — Я стараюсь, читаю много, в больнице работаю. Знаешь, мне так жалко людей, порой мучается человек, а мне самой больно, и так помочь хочется.
— Настенька, это похвально. Но не забывай, ты лечишь не человека, а болезнь. Если каждую боль как свою будешь принимать, душа выгорит.
— Не выгорит, она у меня большая! — воскликнула Настя и, раскинув руки так, будто хотела обнять весь мир, рассмеялась.
— Так что, пойдешь за меня замуж? — в который раз предложил я.
— А ты меня любишь? — она серьезно посмотрела мне в глаза.
Ее взгляд был таким же темным, как свинцовое небо над нами.
— Люблю, — ответил я так же серьезно. — И боюсь тебя оставить одну.
— Я выйду за тебя замуж, — ответила она. — Но только когда закончу курсы.
И что с ней делать?
— Я ведь не запрещаю тебе учиться, — я вздохнул. — Чего ты боишься?
— Федя, ну ты сам подумай, кто ты и кто я? — она снова замкнулась. — Проводи меня домой, — вдруг попросила девушка.
Какое-то время шли молча.
— Знаешь, я в церкви была вчера, свечи за упокой души батюшки, братьев, племянника поставила. Молилась долго, совета просила у Богородицы, — тихим голосом сообщила она. — Я хотела позабыть о твоей неудачной женитьбе, но у меня ничего не получается. Только когда в больнице работаю, не думаю об этом. А так сердце постоянно болит. Ведь если бы Елизавета Рябушинская не сбежала, ты бы так и женился на ней.
Настя нахмурилась, лоб прорезала тонкая морщинка. Я молчал, возразить на это было нечего.
— Настя, но не женился ведь? Нельзя же всю жизнь казнить меня за это? — воскликнул я, понимая, что не те слова говорю.
Некоторое время шел молча. Потом серьезно, стараясь достучаться до девушки, произнес:
— Настя, порой не сделаешь что-то, оставишь на потом, а это «потом» так никогда и не наступит. Подумай об этом, — я остановил ее, взял за плечи и притянул к себе.
Настя не сопротивлялась. Она положила голову мне на грудь и тихо сказала:
— Люблю я тебя, Федя, всем сердцем люблю. Но давай подождем?
— Ох. Доведешь ты меня до греха! Украду тебя, как это на Кавказе джигиты делают, а кто против — тех зарэжу! — пошутил я.
Настя расхохоталась. Стукнула меня по груди ладошкой.
— Ой и дурной ты, Федя! Ну все, пришли, — девушка повела белым валенком по снегу, раздумывая о чем-то. — Знаешь, а будь по-твоему. Приедешь — пойдем венчаться.
Я поцеловал ее, и Настя, смутившись, отстранилась и побежала к крыльцу.
— Ох, добалуешься! — услышал я за спиной.
Ко мне приблизилась одна из сестер, с охапкой дров в руках. Она сердито глянула на меня и покачала головой.
— Вам помочь, матушка? — предложил ей.
— Себе помоги, — сердито ответила сестра милосердия и прошла мимо.
Я вернулся к саням. Возле них стоял разносчик с лотком.
— Барин, купите свистульку, детям радость, мне копеечка, — затараторил он.
— У меня нет детей, — отмахнулся от него.
— Ну нет, так будут. На будущее купите, — и тут же, понизив голос до шепота, сообщил:
— Вас ожидают в трактире на Сенной.
— Кто? — я задал вопрос, хотя ответ уже знал: «друзья» Елизаветы Рябушинской.
Глава 23
Разносчик так и ответил:
— Друзья, — и, беспокойно зыркнув по сторонам, добавил:
— Если хотите, я вас провожу. Трактир «Лондонъ».
— Да уж не надо, сам доберусь, — отмахнулся от него, как от назойливой мухи. — Кого спросить?
— К вам сами подойдут, — ответил разносчик и пошел прочь.
На крыльцо вышел молодой прислужник Бадмаева.
— Парень, присмотри за лошадьми? — попросил его.
Бурят молча кивнул.
Я направился в сторону Сенной площади. Сейчас, в тысяча девятьсот втором году, Сенная была не фасадом, а задворками Санкт-Петербурга. Трактиров здесь много, все больше в подвальных или полуподвальных помещениях.
Трактир «Лондонъ» не исключение. Он располагался в полуподвале углового дома, на стыке Московского проспекта и Садовой улицы.
Я хмыкнул, посмотрев на вывеску: иронично, ничего не скажешь! На ржавых петлях, противно скрипя на ветру, покачивалась металлическая пластина, на которой облупившейся от времени краской было написано название. Еще можно было разобрать «Трактиръ Лондонъ» — и остатки когда-то золотистого самовара рядом с сейчас почти неразличимым довольным англичанином. От англичанина на вывеске остались только усы с зубастой улыбкой и трубкой в углу рта, и непомерно высокий цилиндр, намалеванный черным.
Спустился по обледеневшим ступеням вниз, не решаясь взяться рукой за скользкие перила. Дверь, обитая старой рогожкой, отворилась с таким усилием, что показалось — не хочет впускать.
Я все же вошел. Огляделся.
Сводчатый потолок низко нависал над головами. Когда-то был побелен, но сейчас закопчен до черноты. Видимо, долгое время трактир освещался керосиновыми лампами. Сейчас горели две электрические лампы, но свет падал только на середину зала, углы оставались темными.
Оштукатуренные стены, видимо, тоже когда-то сверкали свежей побелкой, но сейчас были затерты спинами посетителей едва не до кирпича.
Опилки на полу были не свежими, их меняли раз в день, перед началом работы. Я осторожно прошел по грязному месиву к тяжелому, исцарапанному столу. Осмотрелся.
Народу много. Общий гул походил на жужжание пчел в улье. Иногда раздавались пьяные возгласы. За соседним столом спал пьяный извозчик, уронив голову в тарелку с остывшими щами.
Пахло здесь кислой капустой, мокрыми портянками и жареным луком. Мимо прошмыгнул половой с чайником в одной руке и сковородой, на которой шкворчала яичница, в другой.
Обслужив посетителя, он метнулся ко мне.
— Чего изволите? — произнес половой, ловко обходя чью-то вытянутую в проход между столами ногу.
— Чаю, — попросил его.
Половые здесь были главными людьми после хозяина. Они наливали, подавали, считали (и обсчитывали, чего уж греха таить). Буянов могли вышвырнуть из трактира,
