деталях не тот.»
— Покажите мне полотна.
Коул встал, провел обратно в зал. В дальнем конце, у стены без окон, висели два холста, рядом, на одинаковой высоте, под одинаковыми точечными светильниками.
Большие. Каждый примерно четыре фута на три. Темные абстракции, масло на холсте, густые слои краски, черные и темно-синие фоны с прорывающимися полосами красного и охры. Мощные, тяжелые, как гром, закрепленный на стене. Подписи внизу справа, мелко, белой краской: «V. Rein 70» на одном, «V. Rein 71» на другом.
Я стоял перед ними минуту. В живописи я разбирался примерно так же, как в астрофизике, то есть никак. Абстракция для меня цветные пятна, за которыми стоит либо талант, либо самоуверенность, и отличить одно от другого я не в состоянии.
Но Чен в состоянии. Чен различит грунтовку на цинковых белилах от грунтовки на титановых, как я различаю тридцать восьмой калибр от сорок пятого, по звуку, по весу, по следу на мишени.
— Сколько таких полотен мог продать Шоу? — напряженно спросил Коул, стоя рядом и держа руки за спиной.
— Это и предстоит выяснить.
— Я заплатил девятнадцать тысяч долларов, агент Митчелл. Девятнадцать тысяч за два куска холста, написанных не Виктором Рейном.
— Понимаю. Мне нужно забрать оба полотна для лабораторного анализа. Получите расписку о приеме вещественных доказательств, стандартная форма ФБР.
Коул кивнул. Ушел в подсобку и вернулся через пять минут с двумя плоскими деревянными ящиками, для перевозки живописи. Фанерные стенки, внутри картонные прокладки, мягкая ткань для обертки. Профессиональная упаковка, галерист знает, как перевозить картины, чтобы не повредить красочный слой.
Мы сняли полотна со стены. Коул снизу, я сверху, осторожно, за подрамники, не касаясь поверхности.
Обернули тканью, уложили в ящики и переложили картоном. Закрыли крышки, закрепили латунными защелками.
Я заполнил расписку, стандартная форма ФД-192, «Расписка о приеме имущества», два экземпляра через копирку. Описание: «Два полотна, масло на холсте, подписаны „V. Rein“, приобретены Н. Коулом в 1970 г. у галереи „Шоу Контемпорари“, Нью-Йорк. Принято для лабораторного анализа.» Дата, подпись и номер значка.
Коул взял копию, сложил, убрал в нагрудный карман.
— Агент Митчелл.
— Да?
— Виктор покончил с собой. По крайней мере, так говорит полиция. — Коул смотрел на пустую стену, на два светлых прямоугольника, оставшихся на ткани обивки. — Но Виктор Рейн не из тех, кто сдается. Я знал его двенадцать лет. Он пил, он впадал в депрессию, он ругался с женой, с галеристами, с критиками. Но он рисовал. Каждый день, без выходных, без отпусков. Человек, рисующий каждый день, не глотает снотворное.
Я подобрал оба ящика, тяжелые, фунтов по пятнадцать каждый, неудобные, и пошел к двери.
— Мистер Коул. Я свяжусь с вами, когда лаборатория закончит анализ.
Колокольчик снова звякнул. Дверь закрылась. Ньюбери-стрит заполнена солнцем и желтыми листьями. Я стоял на тротуаре с двумя деревянными ящиками, в каждом полотно стоимостью в годовой оклад агента ФБР, написанное не тем человеком, чье имя стояло в углу.
Такси до Южного вокзала. Теперь на «Амтраке» до Нью-Йорка, буду там через два часа.
Кисти промыты. Краски расставлены. Человек, рисующий каждый день, наводит порядок в мастерской, а потом глотает снотворное? Или кто-то навел порядок за него, после того как убил?
Глава 22
Студия
Я приехал из Вашингтона утренним поездом, с вокзала отправился в Нью-Йоркское отделение ФБР.
Позвонил туда накануне, попросил приготовить криминалистический набор: конверты, маркер, скальпель, перчатки и пинцет. Обычного чемодана хватит, Хотя не помешал бы полный комплект Маркуса с металлическим кейсом и десятком реактивов. Краска, грунтовка, образцы поверхности, все, что нужно, поместится в шесть конвертов.
Сотрудник отделения ждал в вестибюле здания, прислонившись к стойке, стакан кофе в руке, портфель у ног. Он вручил мне кофе, я с удовольствием отпил.
— Далеко от вокзала до нужного места? — спросил я.
— Пятнадцать минут пешком. В Нью-Йорке все пятнадцать минут пешком, если знаешь, куда идти. Мы можем подбросить, если желаете.
Я отказался. Лучше пройтись по Нью-Йорку 1972 года, когда еще получится.
Гранд-стрит в Сохо в семьдесят втором году не то, чем станет через двадцать лет. Никаких дизайнерских бутиков, никаких галерей с витринами в пол.
Бывший промышленный район, чугунные фасады складских зданий, пожарные лестницы зигзагами по стенам, мостовая в булыжнике, грузовые платформы на уровне второго этажа. Район, откуда фабрики ушли в пятидесятых, а художники заняли пустующие этажи в шестидесятых, незаконно, без разрешений, потому что аренда дешевая, потолки высокие, а света из промышленных окон хватает, чтобы писать картины с рассвета до заката.
Дом номер 154 пятиэтажный, чугунный фасад с коринфскими колонками, выкрашенный когда-то в серый, теперь облупившийся до грунтовки. Парадная дверь тяжелая, деревянная, с толстым стеклом в верхней половине, замок открыт.
Внутри вестибюль, почтовые ящики на стене, четыре штуки, без половины табличек. На третьем ящике полоска малярного скотча с надписью от руки, чернилами: «REIN».
Никто не снял. Три недели после смерти, а имя умершего человека все еще на ящике.
Лестница чугунная, винтовая, ступени решетчатые, через них виден подвал. Пахло старым деревом, масляной краской и чем-то кислым, не до конца выветрившийся растворитель или уайт-спирит.
Третий этаж. Дверь металлическая, промышленная, на колесиках, сдвижная, как в товарном вагоне.
Ни замка, ни печати, нью-йоркская полиция закрыла дело за три дня и не потрудилась опечатать. Художник-самоубийца в Сохо не тот случай, когда тратят сургуч и ленту.
Я взялся за ручку и сдвинул дверь вправо. Металл заскрежетал по направляющим, резко, протяжно, звук разнесся по лестничному колодцу и затих.
Студия Виктора Рейна.
Пространство огромное, не меньше тысячи квадратных футов, без перегородок. Промышленный лофт, бетонный пол, выкрашенный серой краской, местами стертой до голого цемента.
Потолок высокий, футов четырнадцать, балки из стальных двутавров, трубы отопления вдоль стен, оголенная проводка на фарфоровых изоляторах. По дальней стене четыре окна от пола до потолка, промышленные, с мелкой расстекловкой, стекла немытые, покрытые пылью, но света все равно достаточно.
Серый октябрьский свет Нью-Йорка падал через окна косыми полосами, расчерчивая пол прямоугольниками, и пыль кружилась в этих полосах медленно, невесомо, как планктон в аквариуме.
Запах. Льняное масло, скипидар, старое дерево подрамников и что-то еще, слабое, сладковатое, тот запах, что оставляет виски, разлитый и высохший на деревянном столе.
Вдоль левой стены холсты. Десятки. Стоят в ряд, один за другим, прислоненные к стене лицом внутрь.
Подрамники из сосновых планок, задники из необработанного холста. Разные размеры, от небольших, два на полтора фута,
