будто бы из воздуха, будто кто-то невидимый сверху передает им по флюидам информацию!)
Отец, главный оператор Марусов, снял-таки свой фильм как режиссер. Премьера прошла в Доме кино – однако получила лента «Русский рэкет» лишь вторую (а не первую и не высшую) категорию, что означало ограниченный прокат и постановочные в размере всего четырех тысяч рублей. Папаня с горя, взяв маманю, которая трудилась у него помрежем, поехал во внесезон в дом творчества в Болшево и там потихоньку заливал горе зелененьким, прогуливаясь по заснеженным дорожкам.
Квартира на Мосфильмовской оказалась в распоряжении Лены, и они с Антоном ею без зазрения пользовались. Устроили настоящий кооператив по добыче новейших видеокассет – в него и Пит с Лилей вошли. В ту пору видеокафе и видеосалоны в стране появились – в них за рубль или за полтора можно было посмотреть на телеэкране импортное кино и даже выпить чашку кофе. Но ленты там преобладали низкопробные, типа «Греческой смоковницы» или «Робота-полицейского». Легальных видеопрокатов не завелось, кассеты приходилось добывать по друзьям и знакомым. Связи МГИМО и Техноложки действовали, поэтому Тоша с Леной себя баловали. В квартире Марусовых в выходные и по ночам посмотрели только вышедшие в Голливуде «Человека дождя» и «Крепкого орешка», «Поездку в Америку» и «Красную жару».
Все шло хорошо, но однажды Лена вдруг высказалась:
– Знаешь, Тошич, я, наверно, родаков уговорю, – сленг, как и все на свете, менялся, и теперь среди передовой молодежи становилось модным называть родителей не «предками», как прежде, а «родаками». – Они согласятся-таки отдать меня за тебя. Ты теперь кандидат наук, скоро доцентом станешь. Получим как приданое бабушкину комнату на «Кировской». Восемь семей, двенадцать комнат, зато люди хорошие, а потолки высокие. Поэтому можешь испросить у моих родителей моей руки. Только не затягивай. Знаешь, как в рекламах в иностранных журналах пишут? «Предложение ограничено». Ограничивают – что? – время. Вот и я говорю тебе: не тяни. Если до послезавтра предложение мне не сделаешь, лавочка закроется. Распростимся навсегда, не стану на тебя больше время терять.
Антон прислушался к себе. Расставаться с Еленой не хотелось. Но жениться не хотелось сильнее. Так и поехал домой со смущенной душой.
Нужен был совет. В военный городок Кириллу звонить было некуда. Из квартиры на «Ждановской» Антон набрал Эдика. Спросил, что тот думает. В свойственной ему весомой манере Миндлин проговорил: «Девушка она хорошая… И родители достойные… Но, главное, это как у тебя внутри. Что ты к ней чувствуешь?»
– Вожделение чувствую.
– А когда его удовлетворишь?
– Ничего не чувствую, если честно.
– Вот тебе и ответ.
– Жалко ее терять.
– А ты не теряй. Тяни время.
Антон впервые посоветовался с родителями – отец на удивление оказался дома, не на Байконуре. «Буран» после впечатляющего прошлогоднего полета и беспилотной посадки больше не запускали. Он ожидал, что предки, особенно когда узнают, из какой Лена семьи: кинематографисты, дом на Мосфильмовской, а сама МГИМО закончила – станут уговаривать жениться.
Но ничуть ни бывало. Мама только спросила: «Ты ее любишь?»
– Нет, – ответил он честно.
– Ну и на черта тогда это надо? – изумилась она.
– Правильно мама говорит! – поддержал отец. – Если изначально любви нет, вообще ничего хорошего не получится. Не дай бог жить, когда равнодушие. Вон, мамаша твоя: далеко не сахар. А я ее терплю. Потому что любовь.
– Так! – деланно возмутилась мать. – Еще неизвестно, кто кого терпит.
У Тоши от сердца отлегло. Он не стал назавтра звонить Лене.
Молчание – тоже ответ. Да и забот на него навалилось – в Институте, с экспериментами.
Лена сама позвонила на второй день вечером. Коротко спросила: «Ну?»
Ему захотелось брякнуть: «Баранки гну», но подобной шутки Лена явно ее не заслужила. Наверное, Пит в его положении нагородил бы ахинеи, уболтал, выиграл себе месяц-два-три беспроблемного существования под крылышком любовницы – но Антон не достиг совершенств Питовой разухабистости. Поэтому он коротко проговорил: «Нет».
Она немедленно бросила трубку.
1990
Наступил последний год десятилетия. Заканчивались восьмидесятые. И в январе Антона ждала настоящая, беспримесная радость: первая серия экспериментов завершилась. Завершилось явным успехом. Его прибор и его метод действительно излечивали рак. Не все формы, не всегда и не везде, но в тридцати двух процентах случаев состояние улучшалось при раке простаты, в двадцати восьми – при раке поджелудочной, в двадцати шести – при онкологии почек. Опухоли в этих органах уменьшались.
Врачи были довольны. Планировали две совместных статьи: одну – в медицинский вестник, вторую – в инженерный. Антон зашел к Ульянову, спросил: станет ли он его соавтором. Тот отвечал: «Да ну нет! Совсем необязательно мне ко всему на кафедре примазываться! Пиши сам, имя у тебя уже есть». Тоша обратил внимание, что в ульяновском кабинете сняли осенявший пространство портрет Ильича (висевший над начальственным креслом со времен Эвелины) и заменили на нейтральный российский пейзаж.
Антон раздумывал, стоит ли пригласить друзей отметить свой успех, но потом побоялся сглазить. А Эдик вдруг позвонил сам, первый. И огорошил. В свойственной ему лапидарно-загадочной манере проговорил:
– Приезжай прощаться.
– Куда приезжать? С кем прощаться?
На самом деле он догадывался. Обмолвки и полуфразочки до него доносились. Однако, когда Эд выговорил, для Антона его слова прозвучали громом: «Мы уезжаем. В Израиль. На ПМЖ».
Тогда казалось: если люди уезжают, их ты больше никогда не увидишь. А как они могли бы? Никакого загранпаспорта у Антона не имелось. Никто ни в какие турпоездки не ездил, особенно в Израиль. Доллар Тоша, как и любую другую инвалюту, и в глаза не видел.
В девяностом из страны насовсем уезжали многие: евреи, немцы, греки. Правила выезда упростили. От эмигрантов перестали требовать денежную компенсацию за полученное в Союзе образование. Ждать разрешения годами не требовалось. К тому же после приступа воодушевления, которое словно разливалось в воздухе годом-двумя ранее, стало казаться: больше ничего хорошего здесь не будет, и страна катится в тартарары.
Даже в Москве ввели талоны на табак и на сахар. Не говоря о водке. Промтовары продавали по «карточке москвича». Завели «выездную торговлю», в которую очереди стояли, как в мавзолей… Толпы, раздосадованные отсутствием курева, перекрывали в Ленинграде Невский… В Баку начались погромы, туда ввели войска.
Эдик уезжал с Саррой, маленьким Мишенькой – так назвали первенца, – с тестем и тещей. Родители Галина Семеновна и Анатолий Маркович пока оставались в стране.
Проводы Эдик организовал в формате фуршета: приходите, когда хотите, выпьете по рюмке, обнимемся на прощание. Квартира Эдиковых тестя и тещи опустела. Мебель, какую могли, продали, остальное раздали. Так же и с книгами. Кастрюли
