даже сами не разумели, як сюдой попали; спочатку волнами кидало як гивно в унитази, потим об берег шваркнуло, и вот мы тута. Вроде даж нихто не зламався, усе сами ходют.
– Еще кого видели?
– Поки ни, треба обийти острив.
– Я все ноги разодрал о кораллы; ходить могу, но пока трудно – организуй людей, пусть сходят осмотрятся. Три отряда: один вглубь, и два в разные стороны по берегу.
– Буде зроблено, шеф.
– Один веди ты, второй Тарас, третий отправь с Кристиной.
– Гарна дивчина, яб ии помацив.
– Себя помацай; умная хорошая баба, отлично командует, люди ей доверяют. Ты идешь в лес, может тебя там сожрет кто.
– Не дождетесь. – Петро жизнерадостно заржал и пошел собирать экспедиции.
Дальше надо понять, что делать с раненными. Майк был совсем плох, практически все время без сознания, и его бьет лихорадка. При внимательном осмотре оказалось, что он пробил себе кости черепа на виске, и выживет он или нет, было совершенно непонятно. Перемотать голову перемотали, но помочь больше ничем не могли. Теперь только воля Господа… Прикоснулся к крестику на шее, поцеловал его и прошептал слова молитвы.
Как я здесь оказался? Почему? За что мне это испытание? Если бы Он хотел забрать меня и всех окружающих сразу, то не посылал бы этих испытаний, и просто уронил самолет в воду, и мы бы все мучительно задохнулись под водой. Значит, все это не случайно, значит это всё во имя чего-то. Я как-то должен спасти всех этих людей, чтобы искупить свои грехи.
В голове яркими воспоминаниями возник девяносто пятый год, и я как будто провалился в эти живые воспоминания.
Перегнули палку. Надо было как-то аккуратнее, что ли; походу, поеду я туда, где летом в тулупе холодно. Попался же несговорчивый пациент, ля, пришлось пожестче поступить. Ну, так-то, он сам виноват: отдал бы сразу бабки, и все нормально было бы, но нет – встал в позу, типа идите на хер, ничего я вам не должен, я месячный платеж отдал. Объяснили же по-человечески, что близкий наш погиб, похоронить красиво надо, а денег не хватает, а он – барыга позорный и делиться надо. Нет, лять, жадничать начал; его, коммерса, жизнь какая: как у амёбы, главное делиться, а он не захотел. Ну и отхватил от души, со всей дури, аж кровью под себя ссать начал. Да это ладно, но вот бабу его не надо было трогать, это прям совсем по жести вышло. Как она орала, Сека ее сначала бычками прижигать начал, потом паяльник достал, псих грёбаный, садюга. Меня теперь этот запах паленой кожи всю жизнь преследовать будет, и ведь жёг, сука, самые нежные места. Коммерс этот обезумел, вырываться начал, пришлось вырубить. А Сека не унимается, уже не ради бабок, а ради удовольствия своего. Миниатюрная блондинка, грудастая, но обычная, ну нет в ней ничего такого, чтобы прям стояк задымился и удержаться нельзя было. Сказал нам держать ее покрепче, и по обожжённому трахать начал. Она орет как полоумная, а этот сучок аж наслаждается, пыхтит, говорит, что кайф, когда она так сжимается от криков. Отжарил ее во все дыры, она не прекращает орет от боли и унижения, порвал ее всю походу, пацанам говорит, давайте тоже, пока мокрая. Барбос тоже сзади пристроился, Лёха держал, муж ее очнулся, давай опять кидаться, весь переломанный, а все равно дёргается. Пришлось сунуть ему в челюсть, опять вырубить.
Я её криков не выдержал, курить ушел, пока остальные эту бабу драли: не могу я так, мне и так нормально по жизни, шлюхи же есть в конце концов, зачем так насильничать? Пошел на улицу, сказал, что в машине подожду. Только за порог вышел – сразу удар, на землю повалили, руки за спину. Даже вякнуть не успел: группа захвата УБОП по нашу душу. Сижу в КПЗ уже третьи сутки, допросы, опросы, показания. Я молчу как утопленник: попробуй, скажи чего – Трун потом яйца отрежет за то, что сдал своих. Маляву получил молчать, я и молчу. Но что-то страшно по сто семнадцатой на зону уйти, спетушат махом урки местные. Вот сиди и думай, что делать. Я ж ее не трогал, но как соучастник прилипну по максимуму. Сека, сука, всех подставил, дали же команду щемить коммерса на бабки, а он, сука, жестить начал, бабу мучать зачем-то. По стрёмной статье идём; тут связи Труна не вывезут, точно спетушат на зоне. И отмазаться не выйдет – буквально с бабы всех сняли, там материала столько, что соскочить никак. Ну вот нормально же все было, рубили капусту с ларечников, ходили королями по барахолке, на хрена было так подставляться? Страшно – пиздец какой-то, картинки в голове рисуются нерадостные. А может сдать всех: всё равно не отмазаться, так хоть какие-то послабления получу, статью сменят. Так свои же за то, что ссучился, заточку в бок засунут. Патовая ситуация.
Лязгнул замок на двери.
– Завадский, на выход, к следователю.
Лицом к грязной стене, руки за спину, наручники защелкнулись холодными кольцами вокруг запястий, длинный зеленый коридор с яркими лампами, к стене, подождать, пока откроют клеть, выйти, опять лицом к стене, ждать. Маршрут до кабинета следователя уже изучен до шага, каждый раз одно и то же. Следак уже со всех сторон заходил: и дружелюбием, и логикой, и угрозами. Я просто тупо молчу, пользуясь своим правом не свидетельствовать против себя. Завели в кабинет, посадили. Теперь ждать.
– Здрав будь, Петь, – абсолютно неожиданный голос Пашки, однокашника по институту, – поговорить надо.
– Паша?! Ты здесь как? – я несказанно удивился присутствию своего бывшего одногруппника в таком месте, где его никак не должно было быть.
– Петь, я как бы вокруг ходить не буду. Меня до тебя начальство отправило, с предложением.
– Паш, какое начальство? Я так-то не в курсе, где ты, чо ты.
– УБОП, Петь; ты сам понимаешь, что нам ты как бы не сдался никуда, да и если бы я фамилию знакомую не увидел, то пошел бы ты по групповому изнасилованию, как пить дать. В общем, базар есть, Петь, как бы неформальный.
– Говори.
– В общем, смотри: нас интересует Трун и бригадиры; ты пешка, но перспективная, за тебя как бы люди говорят, что могёшь и подрасти. Поэтому как бы расклад такой. Мы сейчас договариваемся, и ты из соучастника в как бы свидетеля превращаешься. Следов твоих на бабе нет, взяли тебя как бы на улице, станешь водилой, который не видел, не слышал, знать не знал.
