— То есть меня, — заявил Гарольд. — Ну и тебя тоже.
— Стоит послать им твои рассказы, Тэти. Шервуд замолвит за тебя словечко, — сказала я.
— Возможно, — согласился Эрнест. — Я думал об этом.
— Теперь, когда все решено, — вмешалась Китти, — давайте поговорим о чем-нибудь интересном.
— Например, о шляпках, дорогая? — съязвил Гарольд.
— А почему бы и нет? — Китти повернулась ко мне. — С удовольствием провела бы тебя по магазинам. Ты могла бы стать моим любимым проектом.
— О боже, — простонал Эрнест.
— А что? Всем нравятся красивые вещи, — сказала Китти. — Обещаю не украшать ее жемчугом и безе.
— Пойду с удовольствием, — согласилась я. — Не будем надолго откладывать. — Но после их ухода я поняла, что принимать предложение Китти было ошибкой.
— Она хочет унизить тебя — только и всего, неужели ты не понимаешь? — воскликнул Эрнест.
— Обыкновенная любезность с ее стороны. Никаких благотворительных жестов я не приму, если тебя это беспокоит.
— Дело не в этом. Она хочет подчинить тебя своему влиянию и заставить думать, что с тобой плохо обращаются.
— Но я не поддамся.
— Пусть не сразу. Но если она станет постоянно нашептывать одно и то же, ты возненавидишь меня за то, что мы живем в нищете.
— У тебя ужасное воображение, Тэти. Мы говорим всего лишь о походе по магазинам.
— Нет, не только, — сказал он мрачно и пошел налить себе вина.
28
Раз в неделю я встречалась с Китти, оставив Бамби дремать дома под неусыпной заботой Мари Кокотт, вернувшейся к нам с радостью, несмотря на дополнительные обязанности нянюшки. Мы забегали куда-нибудь выпить чаю, а потом, если у нее было время, ходили по антикварным магазинам. В то время было модно коллекционировать красивые и необычные серьги, и хотя у нас с Эрнестом не было денег, чтобы потакать своим капризам, мне нравилось наблюдать, как Китти ведет себя в магазинах, слушать ее оценки. У нее был зоркий глаз, и, похоже, она инстинктивно знала, какая вещь по-настоящему ценная, а какая — просто модная. Иногда она пыталась что-нибудь подарить, и мне стоило большого труда отказаться. Она действительно предлагала подарки от чистого сердца, но Эрнест был очень гордый, и я не хотела рисковать нашими отношениями.
Как я ни пыталась раскрыть Эрнесту несомненные достоинства Китти, он продолжал ее недолюбливать. Слишком уж она декоративная, говорил он, и помешана на комфорте, но я подозревала, что в ее независимости он чувствует угрозу себе. Она работала корреспондентом в области моды и танца в нескольких американских журналах, и Гарольд оплачивал ее уютную квартирку на улице Монтессю только потому, что сам настоял на раздельном проживании, и тратил семейные деньги на два дома. Китти тоже унаследовала состояние и могла себя содержать. Она была очень самоуверенна и всем своим видом показывала: ей не надо говорить, что она красива или умна. Ей самой это было известно, и такая самодостаточность бесила Эрнеста.
Несмотря на домашнее сопротивление, я отстаивала свои часы с Китти: ведь со времен Сент-Луиса я впервые обрела собственного друга. Гертруда и Сильвия целиком принадлежали Эрнесту. Он безоговорочно владел ими. С Алисой, Мэгги Стрейтер и Шекспир я оставалась в амплуа жены художника. Китти хоть и была связана с Гарольдом, с которым Эрнест теперь часто виделся, но во многом сохраняла независимость. И она выбрала меня.
— Ты очень американская девушка, — сказала она в одну из наших первых прогулок.
— Ну и что? Ты тоже американка, — возразила я.
— Но не такая. У тебя это проявляется во всем — ты такая простая, искренняя.
— Да ладно, — сказала я. — Ты просто ищешь, как вежливее сказать, что парижская жизнь не по мне.
— Не по тебе, — согласилась она. — Но это хорошо. Нам нужны люди, которые скажут о нас правду.
Помимо ворчания Эрнеста, единственная трудность в моей дружбе с Китти заключалась в том, что она продолжала предлагать мне подарки даже после того, как я попыталась доходчиво объяснить ей, насколько сильно у Эрнеста чувство гордости.
— Но это пустячок, — настаивала она. — С чего бы ему возражать?
— И все же он будет. Прости.
— Позиция пещерного человека. Одевать тебя в звериные шкуры, заставлять поддерживать в пещере огонь, чтобы другие мужчины тебя не видели и тем более не желали.
— Таких строгостей нет. Просто нам надо экономить. Не такая уж большая жертва.
— Ладно, понимаю. Но в этом моя претензия к браку. Все эти трудности ты терпишь ради его карьеры. А что в результате получишь ты?
— Удовлетворение от сознания, что без меня его карьера не состоялась бы.
Она оторвала взгляд от восхитившей ее сумочки, украшенной бисером, и остановила на мне свои голубые глаза.
— Я тебя обожаю. Пожалуйста, не меняйся.
Шокирующе немодно и столь же наивно так думать, но я действительно верила, что ради карьеры Эрнеста можно перетерпеть любые трудности и жертвы. В конце концов, для этого мы и приехали в Париж. Однако нелегко смириться с тем, что твоя одежда расползается по швам. Когда мы выходили в свет, я ощущала себя так, будто одета в рубище, особенно на фоне разодетых в духе времени женщин. Хотя, честно говоря, не думаю, что могла бы сравняться с ними даже в том случае, если б мы не были так бедны.
Наша квартира была холодная и сырая, и меня часто беспокоили тупые боли в носовых пазухах. Кроватку Бамби мы поставили в самом теплом углу, но он все равно болел. Той весной у него неделями не проходил крупозный кашель, из-за которого он плохо спал. Малыш просыпался с криком и просил грудь. Днем, если удалось хорошо отдохнуть, кормить сына было радостью, но ночное кормление отбирало у меня энергию. В такое время я, как никогда, нуждалась во встречах с Китти или в прогулках под тусклым солнцем со Стеллой Боун и Джулией — с ними я тоже сблизилась.
Еще я каждый день старалась выбраться хоть на час из дома, чтобы заняться музыкой. Мы не могли себе позволить купить или даже взять напрокат пианино, как делали раньше, поэтому я ходила играть на расстроенном инструменте в сырой подвал расположенного неподалеку магазина. Приходилось зажигать свечу, чтобы видеть ноты, а пальцы часто сводило от холода. Иногда казалось, что игра не стоит свеч, но я продолжала заниматься, не в силах отказаться от этой части своей жизни.
Тем временем Эрнест писал лучше, чем когда-либо. Трудные обстоятельства, в которых мы оказались, уехав из Торонто в Париж, похоже, расшевелили его: он писал сильно и ровно и редко когда возвращался к написанному. Рассказы шли так хорошо, что он с трудом поспевал за ними.
