— А сестра растратчика тоже умерла?
— Насколько мне известно, нет. Миссис Кэмпион говорит, что она читала в газетах известие о смерти старика Флитвуда, и там упоминалось, что после этого несчастья мисс Флитвуд отбыла из Ливерпуля в Нью-Йорк.
— А жена Альфреда Флитвуда, разумеется, вернулась в свою семью?
— Ах, нет! Бедняжка, она была замужем только несколько месяцев до краха банка, и, насколько я знаю, ее негодный муж, подделав имена попечителей в брачном контракте, промотал ее личные средства. Отец несчастной очень пострадал от этого банкротства, поместив по совету зятя значительную часть своего скромного состояния в банк Альфреда, и все это пропало при общем крахе. Я боюсь, что это был жестокосердый человек, по крайней мере дочь не захотела к нему вернуться. Она, кажется, умерла раньше Бертрама Флитвуда. Вся эта история очень печальна.
— Действительно, печальна, но она изобилует спасительными предостережениями для всех живущих в век прогресса. Перед нами семья, довольно богатая, гостеприимная, любимая и уважаемая соседями. Союзом с ней гордился бы всякий род. И вдруг в спокойных летописях этой счастливой семьи появляется излюбленное дитя века, герой прогресса — искусный делец. Что бы ему довольствоваться жизнью своих отцов? Такими безделицами, как обеспеченность, уважение и любовь? Нет, он слишком для этого умен. Его век век наживы, надо идти в ногу с веком. Так он и делает. Сам он родился всего лишь джентльменом, но возвысился до звания торгаша. Все же, будучи жаден, он по крайней мере не бесчестен. Он родился джентльменом, но сын его родился уже торгашом. Сын — еще более искусный делец: отец советуется с ним, полагается на него. Он тоже хочет идти в ногу с веком; при всей своей жадности еще и честолюбив. Сын торгаша желает вернуться… К чему? К званию джентльмена? Какой вздор! Теперь всякий — джентльмен. Нет — к титулу лорда. Чем все это кончается? Если бы я мог проникнуть в самую глубину сердца Альфреда Флитвуда, если бы мог проследить, как шаг за шагом с самого детства бесчестный сын из алчности отвлекался честным отцом от прежних традиций Флитвудов из Флитвуда, как он, пренебрегая достаточным, стремился к большему, а обретя это большее, снова жалел, что и этого недостаточно, — мне кажется, я мог бы показать, что нынешний век живет в стеклянном доме и лучше ради собственной безопасности не бросать камнями в мошенника.
— Ах, мистер Чиллингли, конечно, это весьма редкое исключение из общих правил…
— Редкое? — перебил Кенелм, разгорячившийся до того, что даже близкий друг его, если б только ему был ниспослан такой, не узнал бы сейчас всегда невозмутимого юношу. — Редкое! Скажите лучше — обычное Я не говорю о таких крайностях, как подлог и обман, я имею в виду унижение и разорение. Но как часто встречаешь жажду большего у тех, у кого есть достаточное. Куда девается удовлетворенность достатком, уважением и любовью при виде мешка с деньгами! Сколько семей хорошего происхождения, наделенных наследником, которого называют искусным дельцом, исчезло с лица земли! Основывается компания, искусный делец немедленно пристраивается к ней, и в один прекрасный день — фьюить! — старое поместье и старое имя превращаются в прах. Поднимитесь выше. Посмотрите на людей, древние титулы которых должны бы звучать для английского слуха как военные трубы, возбуждающие в самых ленивых презрение к деньгам и страсть к славе. Глядите: в иронической пляске смерти, называемой прогрессом века, для одного недостаточно царского дохода, и он по совету плутов ищет большего на скачках. А вот другой, у которого земель больше, чем было у самых знатных его предков, но и он все-таки ищет большего, прибавляя десятину к десятине, долг к долгу. А третий, чье имя, носимое еще его предками, внушало когда-то ужас врагам Англии, сделался содержателем отеля! Четвертый… Но к чему рассматривать весь позорный список? Один за другим, один за другим сменяются они на пути к разорению, и это называют веком прогресса! Ах, мисс Трэверс! В прежнее время в храм Фортуны входили через храм Чести. В наш мудрый век — как раз наоборот. Но вот и ваш отец.
— Тысячу раз прошу у вас извинения, — сказал Леопольд Трэверс. — Этот дуралей Мондел задержал меня, делясь своими старинными торийскими сомнениями, благоприятна ли либеральная политика земледелию. Но так как он должен порядочную сумму одному адвокату-вигу, я поговорил с его женой, женщиной благоразумной, и убедил ее, что благосостояние ее мужа будет в большей безопасности при политике вигов. Мимоходом расцеловав его малютку и пожав руку ему самому, я записал его голос в пользу Джорджа Бельвуара; ну, не надувательство ли это?
"Я полагаю, — сказал про себя Кенелм с той искренностью, которая отличала его, когда он говорил сам с собой, — я полагаю, что Трэверс идет по прямому пути не к храму Чести, а к храму Почестей, как во всякой стране, древней или современной, где принята система народного голосования".
ГЛАВА XVII
На следующий день миссис Кэмпион и Сесилия сидели на веранде. Обе были заняты вышиванием: одна работа предназначалась для каминного экрана, другая — для подушки на диван. Но мысли обеих дам были сосредоточены совсем не на вышивании.
Миссис Кэмпион. Мистер Чиллингли говорил, когда он собирается покинуть вас?
Сесилия. Мне он ничего не говорил. Пане нравится беседовать с ним.
Миссис Кэмпион. Скепсис и насмешливость не были в такой моде, как теперь, у молодых людей в пору юности вашего отца, вот почему они так новы для мистера Трэверса. Для меня они не новы, потому что, живя в Лондоне, я видела больше людей пожилых, чем молодых, а скепсис и насмешливость естественнее в людях, покидающих свет, чем в тех, кто в него вступает.
Сесилия. Дорогая миссис Кэмпион, как вы насмешливы и несправедливы. Вы принимаете слишком буквально шутки мистера Чиллингли. Не может быть ироничен тот, кто прилагает усилия, чтобы сделать других счастливыми.
Миссис Кэмпион. Ты говоришь о затее устроить неравный брак между хорошенькой деревенской кокеткой и больным калекой и дать в руки этой четы дело, к которому они вовсе не способны?
Сесилия. Джесси Уайлз вовсе не кокетка, и я убеждена, что она будет для Уила Сомерса доброй женой и лавка принесет им хороший доход.
Миссис Кэмпион. Ну, посмотрим! Но если разговоры мистера Чиллингли идут вразрез с его поступками, он, может быть, и добрый человек, но, стало быть, большой притворщик.
Сесилия. Не от вас ли я как-то слыхала, что есть люди до того естественные, что они кажутся притворщиками тем, кто их не понимает?
Миссис Кэмпион подняла глаза на Сесилию, опустила их опять на свою работу и строгим тоном тихо сказала:
— Берегись, Сесилия!
— Чего я должна беречься?
— Дорогое дитя, прости меня, но мне не нравится, как горячо ты защищаешь мистера Чиллингли.
— А разве папа не стал бы защищать его еще горячее, если бы слышал вас?
— Мужчины судят о мужчинах по их отношению к мужчинам. Я женщина и сужу о мужчинах по их отношению к женщинам. Я не позавидовала бы той женщине, которая соединила свою судьбу с Кенелмом Чиллингли.
— Милый друг мой, я вас сегодня не понимаю.
— Ну-ну! Я вовсе не собиралась вещать пророчества, душа моя. Впрочем, для нас все равно, на ком женится и женится ли вообще мистер Чиллингли. Он у нас случайный гость, и легко может статься, что мы не увидим его много лет.
Говоря таким образом, миссис Кэмпион опять подняла глаза от работы и украдкой бросила взгляд на Сесилию. Ее материнское сердце упало, когда она подметила, как вдруг побледнела девушка и как задрожали ее губы. Миссис Кэмпион достаточно знала жизнь, чтобы понять, какую важную ошибку она допустила. У девушки только еще зародилась привязанность, неопределенное участие к человеку, которого она несколько отличает в мыслях от других. И вдруг она слышит, что его несправедливо осуждают, или ее предостерегают против него. Ей стараются внушить, что, вероятно, он будет для нее не более как мимолетным знакомым. Тогда неопределенное участие, которое могло бы иначе бесследно исчезнуть вместе со многими девическими фантазиями, укрепляется и утверждается. Испытанный ею мгновенный укол в сердце заставит ее невольно спросить себя: "Уж не люблю ли я его?" Но когда девушка такой тонкой души, как Сесилия Трэверс, задает себе подобный вопрос, ее скромность, само нежелание сознаться, что мужчина может приобрести над ее мыслями власть, на счастье или на горе, без любви божественной в ее глазах, любви серьезной, чистой и преданной, — все это побуждает ее преждевременно ответить «да». А когда девушка с таким характером ответит сердцем «да», хотя бы она в эту минуту обманывала себя, она начинает любить свой обман так, что ее вера в любовь, превращается в подлинное чувство. Она приняла религию, ложную или истинную — не в этом суть, но она станет презирать себя, если ее легко можно будет разубедить.
