Александр вскочил и порывисто прошелся по комнате:
— Верно! Я хочу проникнуть еще дальше, чем ходил Геракл! Я проведу свои войска до конца Вселенной, где неведомые пустыни заселены необычайными дикарями, где море омывает последний берег земли и где никто уже не осмелится встать на моем пути.
— Ты победишь, ты всюду пройдешь! — воскликнули голоса.
— А что говорят в Афинах? Был ли ты в этом болтливом, тщеславном городе?
— По пути наш корабль заходил в Пирей, [112]— сказал Никомандр, — и я посетил Афины. В этот день там распространился слух, что будто бы ты умер в далекой Персии. Все ораторы закудахтали, как встревоженные куры, и народ побежал на агору. [113]Там болтуны стали произносить хвастливые речи, требуя немедленно объявить войну Македонии. Только один Фокион [114]успокоил шумевшую толпу, сказав: «Зачем торопиться с объявлением войны? Подождем. Если Александр мертв, то он будет мертв и завтра и в следующие дни. Сперва нужно проверить такой слух, а затем уже объявлять войну».
— Александр жив и будет жить всегда! — раздались голоса.
— О, я еще покажу мою волю этому коварному и болтливому городу! Хотя нас разделяют от Эллады пятьсот парасангов, [115]придет время, я заставлю тщеславных афинян почувствовать весь ужас моего гнева.
Никомандр достал из складок гиматия кожаную трубку с висевшими на шнурках печатями и почтительно поднял ее перед собой:
— Письмо от царицы эпирской Олимпиады!
Александр схватил свиток. Мрачная тень пробежала по его красивому лицу. Изогнутые брови сдвинулись.
— Слава и благополучие царице Эпира! — сказал он задумчиво. — Ты мне расскажешь сегодня попозже все, что происходит дома, Гефестион, сохрани это письмо.
Товарищ детства Александра Гефестион, несколько выше его ростом, с красивым спокойным лицом, взял кожаную трубку двумя руками, как драгоценность, прикоснулся к ней губами и отступил назад. Отвернувшись от Никомандра, базилевс быстро подошел к карфагенскому послу и, глядя в упор, сказал:
— Ты приехал по своей воле или тебя отправило твое государство?
Карфагенянин развел руками:
— Если я буду иметь успех в моих переговорах, то, значит, я послан от моих граждан. Если же нет — то я приехал сам от себя.
Базилевс усмехнулся, на мгновение задумался, прищурил левый глаз и спросил:
— Как лучше мне с войском достигнуть Карфагена: на кораблях или сушей, по берегу Ливии?
Черные глаза финикиянина на мгновение метнулись вверх, скользнули по Александру. Затем он ответил, почтительно склоняясь:
— Это зависит от того, на каком пути, морском или сухопутном, боги захотят сохранить тебя невредимым.
Базилевс рассмеялся и обратился к своим товарищам:
— Финикияне всегда были лукавы и в словах и в делах. Но с ним будет весело поговорить за обедом. Гефестион, позаботься, чтобы сын Анат [116]возлежал сегодня вечером рядом со мной.
Базилевс резко отвернулся и равнодушно подошел к афинянам; лицо его было холодно и непроницаемо.
— Жив ли еще мой мудрый учитель Аристотель? Ваши сумасбродные правители его еще не казнили?
Бледный афинянин, стоявший в небрежной и независимой позе впереди двух товарищей, ответил:
— Афины всегда были школой и центром просвещения всей Эллады. Разве мы можем поступить грубо и непочтительно с самым высоким учителем мудрости? Он, как и раньше, преподает нашей молодежи знания в тенистых садах Ликея! [117]
— Однако, после того как дельфийский оракул провозгласил мудрейшим из мудрейших философа Сократа, совет вашего города присудил его к смерти. Зависть афинян не знает пределов. — Голос Александра сделался хриплым, и левое плечо стало подергиваться. — Весь мир уже признал меня сыном Бога, но афиняне очень ревниво оберегают от меня вход на небеса. Занятые такой заботой, не рискуют ли они потерять собственную землю?..
РЫБАЧКА У МОРЯ (НАПРАСНЫЕ ОЖИДАНИЯ).
Рисунок В. Яна. 1928(?)АЛЕКСАНДР МАКЕДОНСКИЙ — «ДВУРОГИЙ ИСКАНДЕР»
Изображение на монете. IV век до н.э.
(Фото из архива В. Яна.)Базилевс резко отвернулся и отошел от афинян к распростертым на земле персидским сановникам:
— Встаньте, мои друзья! Теперь вы мои подданные и одинаково мне дороги, как и другие знатнейшие граждане всех народов моего великого царства. На что вы пришли жаловаться, о чем просить?
Персы говорили одновременно и на коленях подползали к Александру, стараясь поцеловать край его белого гиматия.
Переводчик, наклонившись, шептал базилевсу:
— Это бывшие придворные персидского царя Дария. Они клянутся в своей преданности и верности и просят тебя, чтобы за ними остались их поместья и должности при дворе.
— Пригласи их сегодня на обед. Скажи, что их новый повелитель Александр не менее милостив к своим верным слугам, чем был их добрый царь Дарий.
Александр снова подошел к Никомандру:
— Ну что, старик, смог бы ты еще испробовать со мной «молнию пятого удара»? Чей меч теперь сильнее?..
Никомандр обрадовался и торопливо засмеялся:
— Давай испробуем ловкость наших мечей!
— Испробуем, когда ты отдохнешь. Разве дорога тебя не утомила?
— Я так торопился доставить тебе письмо царицы, что не чувствовал усталости. Но должен признаться, что уж очень мне надоело без конца видеть обгорелые дома, бродящих между развалинами голодных стариков и старух. А вонь-то какая! Как ветер подует навстречу, так и знаешь, что потянутся кресты с прибитыми к ним гниющими трупами, возле которых бродят собаки с раздутыми от обжорства животами. Зато как я обрадовался, когда после жаркой равнины поднялся на перевал и почувствовал родной холодный ветер! Точно я снова попал в милую Македонию! И здесь, среди диких скал, я вдруг услышал дивную греческую песню. В ней, в глуши Азии, уже воспевались подвиги Александра Непобедимого.
— Где это было?
— Недалеко, на последнем горном перевале. Гляжу: сидят у костра наши воины, и среди них мой старый приятель Грабос. Помнишь ли ты его? Он был верным воином еще твоего отца, царя Филиппа. А неведомый певец из его отряда пел так красиво, что я подумал: не сам ли Пан [118]с лирою сидит на горе и воспевает твои подвиги?
— Филота! — прервал базилевс. — Кто начальник поста на ближайшем перевале?
