…В эти дни с Валерьяном Вениаминовичем иногда случались приступы отрешенности. Слушал ли он сетования Альтера Абрамовича по проблемам снабжения, доклад ли Бугаева о грузопотоке или еще чей-то о чем-то — и вдруг переставал воспринимать, видел только лицо с шевелящимися губами. Накатывало: «А там сейчас рождаются и умирают Галактики, вспыхивают и на лету гаснут звезды!..» И подъезжая утром к своему НИИ, он новыми глазами смотрел на Шар, на купол экранной сети над ним: это Вселенная разбила шатер подле Катагани, Меняющаяся Вселенная!
Когда на следующее утро после их рискованного подъема к ядру (по ночному времени не нашли никого, кто бы подстраховал их на крыше у лебедок) Пец на НТСе в новом зале координатора сообщил о своих с Варфоломеем Дормидонтовичем выводах о природе «мерцаний» (постеснявшись назвать открытием то, что месяцы маячило перед глазами), а равно и о вытекающих отсюда новых представлениях о размерах и структуре Шара, — что-то пошатнулось в умах всех, дрогнуло. Мышиной возней на задворках Вселенной показалась всем их хлопотная ответственная деятельность. Минуты две командиры башни молчали.
— А что? — молвил Толюня с еще более удлинившимся от восторженного удивления лицом. — К тому шло!
Корнев хлопнул ладонями по бортам кожаного кресла, звучно, со вкусом рассмеялся. Все посмотрели на него.
— А мы-то, Анатолий Андреич, мы-то — прожекторами туда светили! Это чтобы звезды получше разглядеть, а!
— Лазерами собирались, — добавил тот.
— Ну, Борис Борисыч, поздравляю, — столь же весело обратился главный инженер к Мендельзону, дымившему первой в этот день сигарой, — вы оказались на сто процентов правы. Да что — на миллион процентов! Там не одно тело, там их навалом: и звезд, и планет, и чего хотите. Не вижу энтузиазма на вашем лице!
А Бор Борыч и не испытывал энтузиазма. Даже напротив, его лицо как-то сразу одрябло; оно если и напоминало сейчас черчиллевское, то никак не времен Антанты, а скорее — окончания второй мировой войны, когда сэр Уинстон проиграл на выборах. Какие поздравления, какой энтузиазм — дураку понятно, что концепция «массивного тела» в ядре (под которую была подогнана работа отдела, опубликованы статьи, прочтен доклад на конференции) лопнула мыльным пузырем.
— Мм… — Мендельзон вынул сигару изо рта. — По-моему, все это пока еще… очень предположительно.
— Но до сих пор мы такого и не предполагали, — ошеломленно сказал Зискинд, почему-то взглянув вверх. — Н-да!..:
— А кстати, Александр Иванович, лазер-то, — перегнулся через стол к Корневу Приятель, — уже оплачен и отгружен из Сормова. Восемнадцать тысяч четыреста, чтоб вы мне все так были здоровеньки!
— Ничего, — откликнулся тот, — найдем применение. И — съехало.
Опало. Снова вспомнили о том, что еще не отгружено, не оплачено, не сделано… вернулись к текучке, на круги своя. Минута шока миновала. Подернулись дымкой нереальности неизмеримые дали в Шаре, где плескался и блистал мирами океан материи-действия. Первостепенной снова стала реальность связей, неотложная Реальность Здесь и Сейчас.
…Но все-таки всколыхнуло. Вечный оппозиционер Мендельзон поднялся с Васюком к ядру, поглядел в телескоп на «мерцания», потом явился к Пецу:
— Как хотите, Валерьян Вениаминович, но я в эти, с позволения сказать, Галактики не верю.
— А в учебниковые, из каталога Мессье — верите?
— В те верю.
— Вы их видели? Не фотографии с ретушью, а в натуре — в телескоп.
— Мм… не приходилось.
— Я видел. И поверьте, трудно согласиться, что эти отражаемые рефлекторами вихревые светлячки, а то и клочки светящейся ваты… поменьше, знаете, тех, что на спичку накручиваем в ухе почистить, — такие же, как и наше небо, скопления из многих миллиардов звезд.
— Допускаю. Но они — в большом небе. Во Вселенной. А здесь… как-то это выглядит игрушечно.
— Борис Борисович, а картину искажения гравитации, исходя из предположения, что в Шаре тысячи мегапарсек, вы рассчитали?
— Мм… еще нет.
— Так что же вы: верю, не верю, игрушечно! — рассердился директор. — У нас не божий храм. Извольте посчитать, если сойдется, то и спору конец.
Мендельзон удалился походкой сконфуженного бегемота. Он задал работу отделу. Три дня его сотрудники толклись в зоне с маятниковыми гравиметрами, уточняли картину искажений, мешали. Потом ринулись в выси — рассчитывать, строить графики. Как раз сегодня утром Бор Борыч принес Пецу отчет, положил на стол, молвил, пыхнув сигарой: «Вопрос остается открытым, Валерьян Вениаминович», — и удалился с тяжеловесной торжественностью.
Пец прочел — и не мог не умилиться. Нет, отчет был безукоризнен, содержал убедительные формулы и таблицы, пояснительные тексты и многомерные, сложенные гармошкой диаграммы. Но — над всем этим возвышалась фигура толстяка с сигарой и обрюзгшим лицом, коя молчаливо извещала: вот если бы я, Б. Б. Мендельзон, разделял идею, что в Шаре Галактики, то подкрепил бы ее данной проверкой, а поелику не разделяю — не обессудьте, Мендельзон применил для проверки метод последовательных приближений. Сначала он принял, что физический диаметр Шара составляет десять миллионов километров; реальные искажения поля тяготения оказались при этом на треть сильнее расчетных. Он увеличил предполагаемый поперечник до ста миллионов километров: расчет дал картину, лишь на три процента уступающую реальной. Он повысил диаметр Шара еще на порядок — и теория совпала с измерениями в пределах допустимой погрешности приборов. Все более крупные поперечники, вплоть до мегапарсек, укладывались в ту же погрешность. Вопрос оставался открытым, потому что искажения определялись переходным слоем, а не глубинами Шара.
II
— Все-таки Меняющаяся Вселенная название не из самых удачных, — сказал Пец. — Это мы впопыхах. Разве наша обычная Вселенная не меняется? Только что темп не тот.
— Ну… давайте: Быстро Меняющаяся Вселенная, — предложил Корнев. — БээМВэ.
— Марка немецких мотоциклов, — поморщился Валерьян Вениаминович.
— Событийная Вселенная, — подал голос Любарский, — эСВэ!
— Ага, это уже ближе! — поднял палец директор.
— Мерцающая Вселенная, — сказал Александр Иванович. — Тогда и название менять не надо: MB и MB.
Все трое негромко посмеялись.
Кабина замерла на предельной высоте. Корнев выключил ненужные приборы, их подсветки и индикаторы погасли, установилась полная темнота. И в ней они увидели, как «мерцания» над прозрачной крышей кабины расплываются, образуют в ядре сплошной колышущийся блеклый комок — и как он тускнеет, растворяется в ночи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
