Под конец они выпили много джина в баре, и Гранту ни разу не удалось заплатить. Казалось, каждый хотел купить им выпить. Так что он поднагрузился, когда Али увез его в старом пикапе на большую виллу.
Он пошел прямо на кухню. Бонхэм предусмотрительно, без единого слова, нарезал кусок Гранта тонкими ломтями вдоль волокон, чтобы мясо было похоже на лютиануса. На кухне, где французский повар («Счастливчик Пьер», — так называли его Эвелин и Поль) уже ждал его, он торжественно и с каким-то злобным удовольствием бросил рыбу, чтобы обмануть глупых женщин — и глупых мужчин — в этом шикарном хозяйстве. Счастливчик Пьер уверил его, что подаст рыбу сегодня на ужин.
Хант и Кэрол были на большой боковой веранде, откуда открывался вид на залив и гавань, а частный пляж Эвелин был слева, под маленькой передней террасой.
Хант сидел в плетеном кресле и держал большой стакан с виски, задумчиво и довольно печально глядя через гавань на большой черный холм на западе, за которым в это время в золотистой дымке скрывалось солнце. О чем он думает? Грант неожиданно удивился, беспокоится ли он, удивляется ли всем этим тревогам вокруг него? Его седая квадратная голова с гонкими волосами повернулась в кресле, когда Грант вошел, и взглянула на него с теплой улыбкой. Кэрол читала и не подняла голову.
— Это мы не твою лодку видели? Маленькая белая, которая недавно вошла? — спросил Хант.
— Да. Мы стали в Яхт-клубе, — ответил Грант.
— Точно она! Мы видели, как она входила. Она выглядит вполне пригодной для моря. — Смешная фраза, но морщинки вокруг глаз лучились неподдельным интересом. Хант ничего не понимал в лодках.
Грант пожал плечами.
— Хорошая маленькая лодка.
— Ну? Как она ходит?
Грант снова пожал плечами.
— Довольно хорошо. Я убил ядовитого ската. И несколько лютианусов на ужин. — Он дружелюбно толкнул его в плечо. — Но я все равно боюсь, — добавил он и отвернулся.
— Тьфу, я бы был в ужасе! — откликнулся Хант Эбернати, гордясь Грантом.
Кэрол не двигалась и не поднимала глаз. Грант коротко сказал ей в спину:
— Да, между прочим, Бонхэм говорит, что с поездкой на Гранд-Бэнк все нормально, — и пошел мыться перед ужином.
10
Эта поездка с самого начала была отмечена дурными предзнаменованиями, и Бонхэм оказался прав. Но с первого утра так вовсе не казалось, когда маленький восьмиместный гидросамолет прожужжал из Кингстона под веселым субтропическим солнцем в ярко-голубом небе, приземлился на мерцающую воду залива и подплыл к Яхт-клубу, где его ожидали четыре пассажира. День был хоть куда. Барометр, сказал Бонхэм, показывает высокое давление, и оно все еще растет, что означает хорошее солнце и спокойную воду у Гранд-Бэнк для охоты.
Самолет прибыл в девять тридцать. Бонхэм договорился в клубе насчет лодки, чтобы подвезти их и оборудование к самолету, и все четверо легко, счастливо смеясь, сели в лодку, как беззаботные люди, отправляющиеся в отпуск, и весело махали Ханту, который с веранды смотрел, как пеон греб в лодке, отвозя их к самолету.
Грант и Эбернати встали рано и позавтракали под свежим утренним солнцем на террасе Эвелин. Когда Хант пошел выводить машину, Кэрол в своем самом мягком и печальном настроении произнесла маленькую тайную речь. Она понимает, конечно, что он имеет право жениться; на любой, кого выберет. Она всегда ожидала, что рано или поздно это произойдет, она предвидела, и другого выхода у нее нет. Это справедливо по отношению к Гранту. А сейчас она хотела бы вместе поехать в последний раз, путь они уже и не любовники, пусть все же будет что-то, что они тепло вспомнят в будущей дружбе. Чего она хотела достичь этим, Грант не понимал. Но результатом разговора, хотя он это и скрывал, были раздражение и злоба, особенно после того, как вернулся Хант, и он не успел найти удовлетворительного ответа. Но, кажется, она имела в виду именно то, что и говорила. В клубе, где они встретились с Бонхэмом и Уильямом, они впятером сыграли в европейскую настольную игру, смеясь над неловкостью Кэрол, потом сели на открытой веранде, Грант, Хант, Бонхэм и конструктор боксов Уильям пили «кровавую Мэри» за счет Гранта, а Кэрол — лимонный ликер. Она могла быть остроумной и очень веселой, когда старалась, что в последние годы случалось все реже и реже, и она неплохо обыграла свою неуклюжесть в игре. Многовато только, пожалуй. Но она демонстрировала высший пилотаж, поэтому знакомая жалость к ней и чувство вины увеличились. Ему не нужно было беспокоиться, однако, потому что как только они очутились на борту самолета, все изменилось.
Еще до того, как они пристегнулись, она начала проявлять особенную и личную нерасположенность к Бонхэму, которая проявилась в том, что она села от большого человека как можно дальше, и сидела там, создавая атмосферу молчаливого неодобрения Бонхэма, которая распространялась по всему самолету. Когда они взлетели, попрыгав по воде спокойного залива, отстегнули ремни и могли ходить, она демонстративно достала две книги по мистике из своей большой сумки и изучала их, не выходя из дальнего угла. Грант, считавший долгом вежливости посидеть рядом с ней во время взлета, ощутил неясное раздражение и пошел к мужчинам. Никаких разумных объяснений неожиданного изменения ее поведения не было. Он раздраженно сидел с мужчинами, оставив ее в покое.
Бонхэм, который с чувствительностью животного тоже ощутил перемену, противостоял ей по-своему, а именно — вытащил бутылку джина и ржал особенно вульгарно.
На крошечном самолете (не такой уж он был крошечный, просто казался таким после больших реактивных самолетов, к которым все привыкли), конечно, стюардесс не было. Но Бонхэм и к этому подготовился, и когда он вынул бутылку джина, за которую, что удивительно, Грант не платил, он вытащил из своей выцветшей сумки и несколько бутылок тоника. «Леду-то нету! — запальчиво гаркнул он. — Но какого черта! Притворимся англичанами!»
Кэрол Эбернати, конечно, не пила; но когда Бонхэм вежливо предложил тоник, она отказалась и от него. Это пи капельки не огорчило ни Бонхэма, ни Уильяма; не очень-то огорчило и Гранта, хотя ему было неловко за нее. Все они выпили по «кровавой Мэри» в Яхт-клубе и уселись за теплый джин с тоником поговорить о нырянии, чтобы скрасить утомительное путешествие.
В этой тональности и прошел весь полет: они пили и разговаривали, пытаясь не замечать неприятного присутствия Кэрол Эбернати, которая сидела в дальнем углу и излучала молчаливое неодобрение.
К тому времени, когда под крылом показался остров Гранд-Бэнк, и маленький гидросамолет сел на сверкающую под солнцем воду и поплыл к доку отеля, они изрядно нарезались. Уильяма это не очень заботило, поскольку он не собирался нырять во второй половине дня. А они собирались. Как говорил Бонхэм.
