Читаем без скачивания Мой дядя - чиновник - Рамон Меса

Донья Луиса знала графа Ковео не только по рассказам дочери и дона Тибурсио: от многих знакомых она слышала о важной роли, которую он играет в высших сферах. Воображение уже рисовало ей элегантного и учтивого молодого человека, постоянно преследуемого многообещающими взглядами женщин и ревнивыми взорами мужчин. Однако эти мечты несколько поблекли, когда в дверях её комнаты появился грузный, круглощёкий, лысоватый человек с внушительным брюшком; следом за незнакомцем вошёл другой мужчина, который, в отличие от первого, был высок, тощ и прям как палка.

Донья Луиса перевела глаза на дочь и горделиво улыбнулась. Девушка сидела подле неё такая же прекрасная и холодная, как всегда.

Граф низко поклонился дамам и по приглашению молодой хозяйки уселся в широкое кресло. Дон Тибурсио представил донье Луисе своего благородного и верного друга дона Матео, личного секретаря светлейшего сеньора графа Ковео. И оба приятеля, не теряя ни секунды, уселись поближе друг к другу.

Донья Луиса, разумеется, никогда не видела графа, но по странной особенности, часто свойственной нашей памяти, мать Клотильды немедленно убедила себя в том, что уже не раз встречала нашего героя, хоти сеньор граф отличался весьма характерной внешностью, бросавшейся в глаза и навсегда запоминавшейся с первой же минуты знакомства. Его крупные и грубые формы упрямо противоречили изящным манерам, которыми он так усердно щеголял, а крепкие мускулы, стиснутые элегантным фраком, казалось, терпели в таком наряде постоянную и жестокую пытку. А вообще граф Ковео являл собой довольно гротескное зрелище для любого проницательного и постоянного завсегдатая салонов, где собиралось самое изысканное общество Гаваны,

Но эти размышления доньи Луисы длились не дольше мгновения. Глядя со своего кресла на этого толстого, круглощёкого, лысоватого, пышущего здоровьем мужчину, который сидел перед пей с утомлённым, пресыщенным видом, больная по счастливой для гостя неожиданности растрогалась и прониклась к нему симпатией. Первое неблагоприятное впечатление вскоре рассеялось, и грубоватая фигура сеньора графа перестала шокировать светскую даму.

Тем не менее ни донья Луиса, пи её дочь не решались начать разговор. Дон Матео, не заботясь о своём ученике, вёл оживлённую дискуссию с доном Тибурсио о видах па урожай сахарного тростника.

Положение графа становилось затруднительным. Яркая лампа заливала его таким потоком света, что гостя несколько смущал ослепительный блеск бриллиантов на манишке и креста на тесном фраке. В довершение всех бед он поймал на себе пристальный взгляд доньи Луисы, и ему показалось, что она слишком внимательно рассматривает его.

— Ух, какая жара! — изрёк бедняга, лишь бы не молчать, и вытер платком блестящую от пота и жира лысину.

— О да, — отозвалась мать Клотильды, — по вы не посетуете, если мы не откроем окна: я боюсь, как бы это мне не повредило.

Граф рассыпался в извинениях.

— О, я сказал не для этого… Мне уже совсем не жарко, напротив, я чувствую здесь живительную прохладу!..

Но, несмотря на все свои объяснения, граф отлично понимал, что крайне неудачно начал беседу; поэтому замешательство его возросло ещё больше.

Видя, что дон Матео болтает в своё удовольствие и вовсе не думает о том, нужна ли помощь его ученику, граф разгневался сверх всякой меры, не сдержался и стукнул кулаком по подлокотнику кресла. Этого оказалось достаточно: дон Матео понял свою оплошность и тут же принялся исправлять её, брякнув первое, что ему пришло в голову.

— Ваше лицо мне очень знакомо, сеньора, — начал он, обращаясь к донье Луисе.

— Именно об этом подумал сейчас и я, — торопливо вмешался граф, чтобы не упустить случая сказать хоть что-нибудь.

— Это не удивительно, — подхватила донья Луиса. — В свете по пальцам можно пересчитать тех, с кем у меня не было самых тесных дружеских отношений. Но именно из-за обилия знакомых теперь, когда уже прошло столько времени, я забыла даже имена некоторых из них.

— Да, так действительно случается очень часто, сеньора. Нечто подобное и я замечал: со мной здоровается множество людей, а я порой не знаю, чью руку жму, перед кем снимаю шляпу и на чей поклон отвечаю. Быть может, сеньора, мы с вами уже не раз встречались, беседовали и даже танцевали и тем не менее не помним этого.

— Разумеется, это вполне возможно. Подобные вещи происходят со мной, не впервые. Я почти уверена, что видела вас раньше, но не помню, где и когда. Вы ведь бываете всюду?

— Именно так, сеньора! Представьте себе, я иногда сам удивляюсь, как это я успеваю. И ведь у меня, кроме визитов, много дел!

Долгое время разговор вертелся около этой темы. Шла речь и о других материях, но приводить здесь всю беседу не стоит труда: она была начисто лишена смысла.

Донья Луиса окончательно убедила себя в том, что не впервые разговаривает с графом и что их знакомство состоялось гораздо раньше. Её симпатии к графу всё возрастали: он казался ей человеком грубоватой внешности, но простой души и доброго сердца. Сразу видно, что он ещё не привык к хорошему обществу, но это не помешает ей оценить его достоинства. Таково было мнение, которое донья Луиса составила себе о претенденте на руку её дочери.

В тот вечер, прощаясь, граф и донья Луиса, словно старые друзья, обменялись сердечным рукопожатием.

Дон Тибурсио походил на одержимого: он вставал на цыпочки, возбуждённо махал руками, похлопывал по спине дона Матео, который поминутно отпускал довольно сомнительные остроты; тем не менее, слушая его, почтенный домоправитель прямо-таки помирал со смеху.

Даже Клотильда, сперва безразличная ко всему, стала под конец общительней и приветливей.

Когда граф и его секретарь покинули дом, хозяевам которого их присутствие доставило немало приятных минут, больная вновь задумалась над своим плачевным состоянием и с болью в душе пришла к выводу, что после ухода них двух здоровых, жизнерадостных мужчин в гостиной образовалась какая-то пустота.

— Хорошо, если б они опять пришли, — заметил дон Тибурсио. — Их визит немного развлёк больную — ведь они такие разговорчивые и любезные люди!

Когда оба визитёра остановились у дверцы экипажа, которую распахнул перед ними грум, державший шляпу в руке, граф крепко стиснул локоть своего приятеля, нагнулся и шепнул ему на ухо:

— Мы только что совершили важный шаг, дорогой дон Матео, поистине великий шаг!

Секретарь, садившийся в коляску, хитро улыбнулся и в знак согласия кивнул головой. Экипаж тронулся.

XI

ДЕЛО ДВИЖЕТСЯ

Дня через три-четыре роскошная коляска графа Ковео вновь остановилась у подъезда дома Армандесов. С тех пор её каждый вечер неизменно видели здесь. Редко, крайне редко случалось так, что из экипажа выходил один сеньор граф: почти всегда дона Ковео сопровождал его неразлучный секретарь. Клотильда была довольна, но… не слишком: её трудно было чем-нибудь особенно увлечь.

Граф так непохож на других, говорит ей приятные вещи! Правда, иногда ему не хватает такта, но это можно и простить такому высокопоставленному человеку.

Дон Тибурсио теперь не мог для прожить без дона Матео.

Он убедился в этом на опыте.

В те вечера, когда секретарь увиливал от обязанности сопровождать начальника, добряк домоправитель до самой ночи пребывал в дурном расположении духа, хмурился и без конца задавал один и тот же вопрос:

— Послушайте, сеньор граф, почему вы не взяли с собой дона Матео?

Донья Луиса блаженным и довольным взором смотрела на ухаживания графа за её дочерью. Она тоже строила планы на будущее, правда, пока ещё очень смутные. Раньше о графе, об этом столь известном человеке, которого они повсюду встречали, рассказывали донье Луисе Клотильда и дон Тибурсио; теперь она сама делилась с ними своим откровенным и безапелляционным мнением, так как получила возможность лично убедиться в достоинствах графа Ковео.

Дон Тибурсио выслушивал замечания хозяйки с плохо скрытой досадой. Иногда он даже испытывал непреодолимое желание сделать что-нибудь, лишь бы посеять вражду между двумя этими женщинами, которых он так любил, и их непрошеными друзьями, лишавшими его внимания тех, к кому он был больше всего привязан.

Терзаемый подобпыми мыслями, домоправитель в рассеянности часто произносил негромкие, но довольно внятные монологи:

— Я схожу с ума… Разве можно так думать о его превосходительстве сеньоре графе Ковео! Какой я эгоист! Я дурной, злой человек! Что сделали мне эти два сеньора? И особенно дон Матео, мой добрый друг дон Матео? Нет, я вижу, как глубоко я заблуждаюсь. дон Матео всегда так деликатен, так любезен… Экая я скотина! Ну можно ли так дурно думать об этих славных людях?

И, желая загладить свою вину, бедный дон Тибурсио становился тем приветливее с гостями, чем предосудительнее были мысли, приходившие ему на ум.