В землях неведомых, В краю незнаемом! Беовульф
1
Я просыпаюсь, закидываю руки за голову, потягиваюсь всем телом. Спина ноет невыносимо. Вся моя постель сбита, смята, одеяло свалилось на пол. Снова у меня была беспокойная ночь.
Вылезаю из кровати, прислоняюсь к дверному косяку, пытаюсь привести в порядок спину. Похоже, отпустило — позвонки встали на место, боль ушла, можно вздохнуть всей грудью. Нашариваю ногами башмаки, открываю дверь, выхожу на порог.
Да, вздохнуть стоит. Сегодня прекрасное весеннее утро — дразняще-синее небо без единого облачка, снег вокруг моей хижины сверкает так, что слезы на глаза наворачиваются, пики соседних вершин окрашены розовым, воздух прозрачен, так что долины лежат передо мной как на ладони, словно смотришь в подзорную трубу.
Потом люди будут говорить: «Такое утро! Кто бы мог подумать…» Но выбирать день не в моей власти.
Есть совершенно не хочется, и поясница снова разнылась. Я только выпиваю сырым одно из яиц, собранных вчера на скалах, и вновь выхожу на улицу, прохаживаюсь туда-сюда у порога хижины, жду гостей. Скорей бы уж! Мне тоже хочется, чтобы это утро так и осталось добрым и светлым.
2
К счастью, гости не заставили долго себя ждать. Еще до полудня я вижу их на тропе. Женщина ведет на поводу барана, мужчина несет бурдюк с вином. Я узнаю их — это те же люди, что приходили сюда три года назад. Это хорошо. В такой день хочется, чтобы рядом были друзья — те, кто все поймет с полуслова.
Если они уже здесь, значит, тронулись в путь по меньшей мере два дня назад, когда меня еще ничто не тревожило, кроме разве что дурных снов. Это очень хорошо. С каждым годом мои друзья все лучше учатся чувствовать и понимать меня. Это действительно очень хорошо. Так важно знать, что есть кому поддержать тебя в трудную минуту.
Мы приветствуем друг друга. Вскоре перед моей хижиной уже дымит костерок, на огне жарится мясо, а вино разлито по бокалам. Мне по-прежнему не хочется есть, но мы должны разделить пищу и вино, прежде чем все начнется. Это древний обряд, и у меня нет ни малейшего желания его нарушать.
За едой мы беседуем о видах на урожай. Прошлые два года были засушливыми. Если и в это лето не будет дождей… Мои гости переглядываются и вздыхают. Мне очень хочется утешить их, и я говорю:
— У меня хорошее предчувствие. Вот увидите, на этот раз все будет хорошо.
Я встаю — мне снова надо пройтись, размять спину. И вдруг замечаю на тропе еще одного человека. Мое зрение уже обострилось сверх человеческого, и я вижу его ясно как на ладони: молодое улыбчивое лицо с родинкой у изгиба левой брови, плотная кожаная рубаха с нашитыми на плечах и на груди кольчужными кольцами, высокие сапоги, лук и колчан с длинными стрелами за плечами, меч на поясе. Наш витязь хорошо подготовился и все рассчитал. Не побрезгует застрелить зверя с дальней дистанции, если получится. Что ж, разумно. Если он хороший стрелок, у него может получиться. Но почему он не надел шлем? Боится драконова огня?
Мои гости встают и молча склоняются в почтительном приветствии. Я позволяю себе не наклоняться лишний раз — в моем положении это простительно.
— Здравствуйте, добрые люди, — говорит он, с интересом разглядывая нашу компанию. — Не подскажете ли, как пройти к пещере дракона?
— Вы уже пришли, вон она. — Я указываю рукой на вход в пещеру.
Витязь с искренним изумлением смотрит на троих крестьян, решивших выпить винца прямо перед логовом дракона.
— Вы что?.. Вы хотите сказать, дракона здесь нет? Он улетел? — спрашивает он наконец.
— Ты только успокойся, не горячись, — говорю я. — Дракон здесь. Дракон — это я.
Он ошеломленно хватает ртом воздух и смотрит растерянно на моих гостей. Те отвечают почтительно:
— Точно так, ваша милость. Дракон перед вами.
Несколько мгновений он стоит неподвижно и — клянусь! — даже зажмуривает глаза, словно надеется, что все это ему померещилось, но потом в мгновение ока выхватывает меч и говорит решительно:
— Тогда под какой бы личиной ты ни скрывалась, тварь, колебатель земли, сегодня твой последний день. Довольно тебе насылать лавины на мирные дома. Жители долин больше не будут просыпаться в страхе, слушая, как ты ворочаешься на своем снежном ложе!
Он в самом деле готов пырнуть меня мечом в живот, но в этот момент мужчина набрасывается на него сзади, выкручивает руку, заставляет согнуться до земли, вырывает меч. Лицо витязя становится красным от напряжения и гнева — он никак не ожидал такого вероломства от виллана.
Я говорю поспешно:
— Подожди, подожди, не делай глупостей. Мы выслушали тебя, теперь выслушай и ты нас, ладно? Потом можешь делать, что хочешь. Будешь слушать?
Он кивает.
— Тогда отпусти его! — приказываю я мужчине.
Тот подчиняется. Витязь растирает запястье. Лицо у него обиженное, губы по-детски надуты.
— Меня нельзя убить. — Я задираю рубаху и показываю старый кривой шрам на животе. — Последний раз это пытались сделать тридцать четыре года назад. Ты помнишь… Хотя откуда тебе! Ты тогда еще не родился. Но тебе наверняка рассказывали о том, что было тридцать четыре года назад.
Он кивает. Конечно, рассказывали. Об этом будут рассказывать еще много лет. Страшное землетрясение, гигантский камнепад,
