Солнце медленно карабкалось в вышину. Ги тихо молился, стоя на коленях у стены.
Тем временем Эврар с облегчением заметил, что разбойники больше не шарят по долине, а устроили пир. На грубом вертеле жарилась свинья, ощипав два десятка кур, тушки разбойники бросили в уголья сгоревшей церкви, где они и пеклись. Построек аббатства пока не трогали, и Эврар недоумевал – почему. Лошади норманнов были привязаны недалеко от монастырского частокола к вбитым в землю кольям. Внезапно Эврар весь напрягся, обнаружив среди норманнских скакунов своего вороного.
Коня было легко узнать по широкому белому пятну на лбу и белой отметине на правой задней ноге. В лучах солнца переливалась шелковистым блеском его шерсть, словно по бокам и крупу пробегали синие молнии. Пышная грива свешивалась на сторону, султан хвоста едва не касался земли. Могучий и в то же время поджарый, он выгодно отличался от лошадей викингов изящной длинной головой, небольшими ушами и упругой, гибкой шеей. Но для Эврара он был еще и другом, соратником, с которым они вместе пережили немало опасностей. Выносливый, сильный, стремительный, этот конь был обучен для боя, знал, как вести себя в схватке, и в стычках служил как бы третьей рукой. Еще совсем недавно герцог Ренье предлагал за этого вороного господский манс с постройками, но Эврар наотрез отказался. И вот теперь он достался северным варварам! Проклятье!
Эврар сжал зубы, сдерживая клокочущую ярость. Он видел, что норманны обратили внимание на вороного и обступили его. Затем подъехал сам Ролло, спрыгнул со своего коня и стал оглаживать вороного. Сейчас же принесли седло, уздечку, но конь ржал и вскидывал голову, обеспокоенный чужими запахами. Наконец Ролло вцепился в его холку и рывком вскочил в седло, да так, что конь от неожиданности присел на задние ноги, вздыбился и заржал. У Эврара сжалось сердце. Этого жеребчика он еще совсем диким выбрал в табуне, выпестовал его, как дитя, приручил, объездил. А теперь… Конь рвался и плясал под чужаком, вскидывал задом, порывался взвиться на дыбы. Но норманн вцепился в него, как клещ. С силой рвал поводья, сдерживая коленями, мучил, пока вороной не смирился и, оскорбленно взвизгнув и оскалив зубы, рысью пошел по кругу.
– Это тебе не сойдет с рук, вонючий конокрад! – процедил сквозь зубы Эврар. Отвернувшись от окна, он заходил по кругу, пытаясь сдержать бешенство. Ги сидел на корточках возле Эммы, негромко произнося слова утешения, однако девушка словно не слышала его. Она сидела в горестном оцепенении, и только слезы текли и текли из ее широко открытых глаз. Эврар снова подошел к окну. Ролло уже слез с седла, подошел к кострам и получил на кинжале свою порцию мяса. Начищенный до блеска обруч схватывал его длинные волосы. Приняв из чьих-то рук мех с вином, Ролло припал к нему и долго пил. Вино красными струями текло по его груди. Эврар облизал губы. С утра у него и маковой росинки во рту не было, а солнце уже почти стояло в зените. Он видел, что норманны даже пленникам дали поесть.
– Теперь пора уходить, – проговорил он немного погодя.
Ги поднялся.
– Идем, Птичка. Мы возьмем тело графини с собой и похороним его по-христиански в лесу.
Девушка не шелохнулась.
– Умоляю тебя, Эмма. Здесь опасность. Вспомни, ведь твоя мать…
Он осекся. В памяти всплыли слова, которые произнесла Пипина Анжуйская перед кончиной.
– Она умоляла тебя как можно скорее бежать от этих дьяволов.
– Вставай, вставай, – грубо толкнул девушку в плечо коленом Эврар.
Эмма коснулась сухими губами лба Пипины.
– Прощай, матушка. Да покоится душа твоя в мире.
Сложив ладони покойной у нее на груди, Эмма какое-то время разглядывала свои залитые кровью руки, промокшую, набухшую алым холстину платья, а затем резко встала на ноги. Слез как не бывало. На ее лице было упрямое и решительное выражение. И еще – ненависть.
«Вылитый Эд», – невольно подумал Эврар, однако забеспокоился, поняв, что Эмма что-то задумала. Подняв с земли лук графини, девушка негромко проговорила:
– Клянусь всей любовью, что питала к тебе, я не уйду из Гилария, пока не увижу, что у этих пожирателей падали кровь так же красна.
Она бегом бросилась вниз. Окованный железными полосами сундук, который не поддался секирам норманнов, распахнулся, когда девушка нажала потайную пружину. Там оказались одежда и парчовые покровы, а сверху лежали колчаны, туго набитые оперенными стрелами, и еще пара луков. Эмма забросила пару колчанов через плечо и только теперь оглянулась на своих растерявшихся спутников.
– Вы намерены помочь мне или нет?
Не дожидаясь ответа, она вручила им луки и запас стрел. Ошарашенные мужчины не возражали, только Эврар свирепо выругался. Ги в отчаянии воздел руки:
– О небо, что ты задумала? – Голос юноши срывался. – Ты не должна этого делать. Они – исчадие ада, а ты… ты как стебель цветка.
Эмма молча закрутила косу, затолкала ее сзади под головную повязку и набросила капюшон.
– Я свое дело сделаю, остальное – воля Божья!
Ги в отчаянии схватил ее за руки:
– Опомнись, во имя всего святого. Это безумие!.. Все равно этим разбойникам не избежать божьей кары…
Девушка вырвалась и отступила на шаг.
– Уповать на Всевышнего – вовсе не значит сидеть сложа руки! И не становись между мною и моей местью, ибо того, кто вмешается, могут поразить стрелы с обеих сторон.
Эврар догнал ее лишь во дворе.
– Тебя выпороть следует. Мальчишка прав, ты ничто против грубых норманнских псов…
Эмма рванулась.
– Прочь, мелит! Ступай своей дорогой, а свою я отыщу сама!
Но он держал ее крепко, прикидывая в то же время, сможет ли, не поднимая шума, силой затащить девушку в лес. Но она словно читала у него в мыслях.
– Я буду так вопить, Эврар, что норманны примчатся сюда, как охотники на звуки гона. Оставь меня, так будет лучше, ты ведь не хочешь, чтобы тебя плетью, как раба, погнали в стадо.
– Нет, – тряхнул головой Меченый. – А вот тебе, я вижу, страстно хочется стать подстилкой для норманнских волков.
Лицо Эммы стало еще бледнее.
– Моя мать не оставила Байе, пока не отомстила за гибель близких. Сознание этого давало ей покой на протяжении всей земной жизни. Я же…
– Но ты не ее дочь! – в отчаянии воскликнул Ги.
– Я дочь графини Пипины! Только ее я знала и любила!
Эврар, все еще державший ее, злобно усмехнулся.
– Кажется, кого-то сегодня выворачивало наизнанку при одном только взгляде на кровь мертвого юродивого?
Губы Эммы дрогнули в печальной улыбке.
– Это было так давно! Во мне все умерло, мелит, умерло и родилось заново.
Кажется, Эврар готов был в это поверить. Легкомысленный облик Птички исчез навсегда, и это юное прекрасное лицо словно состарилось на десятилетие в считанные часы.
