– И не сарацин.
– Несерьезно, – отрезал Бенедикт. – Идите, идите. Поелику.
Ликургус встал. Поднялись Сакр и Эржбета.
– Да, ты вот, – сказал Бенедикт, обращаясь к Эржбете. – Дочь твоя … впрочем, ладно.
– Что? – насторожилась Эржбета.
– Ты с нею строга была давеча, когда мы ехали в город сей, – сказал Бенедикт. – Дай девушке отдохнуть. Это я не повелеваю засим, а просто прошу. Ну чего ты на нее насела, отчитываешь все время, наставляешь! Хорошая девушка, глаза ясные, любит мужчин. Ты тоже любишь мужчин, только не признаёшься в этом никому. А скрытность – то же, что кокетство. И невежливо это. Подошла вот сейчас, а даже не поздоровалась.
– Здравствуй, – сказала Эржбета.
– Здравствуй, здравствуй.
Бенедикт отвернулся, некоторое время смотрел на пухлую шею девицы справа, прицелился, и приник к шее губами.
Когда они дошли до середины площади, Эржбета вдруг сказала Ликургусу и Сакру, —
– Подождите, я сейчас.
И быстрым шагом вернулась к столику Бенедикта.
– Опять ты, – сказал Бенедикт.
Она присела на корточки возле него. Бенедикт недовольно поморщился.
– Не привлекай внимание, – посоветовал он тихо.
Она взяла его руку и поцеловала.
– Встань, встань, – сказал он тихо и трезво по-гречески. – У меня к тебе просьба.
Она встала.
– Завтра в час пополудни у меня намечена деловая встреча, – Бенедикт подмигнул девице слева, и та, не понимая ни слова, захихикала, решив по традиции простодушных людей, что предметом обсуждения на непонятном языке является она сама. – Я бы мог взять кого-нибудь из свиты, но их всех здесь знают. Мне нужен сопровождающий незаметный, чтобы никто даже не заподозрил, что меня сопровождают, и что я предвижу опасность. Во время путешествия я видел твои упражнения с луком и стрелами. Не бойся, кроме меня их никто больше не видел. Не откажи.
Некоторое время Эржбета молчала.
Ее упражнений никогда и никто не замечал. Мария, с которой они бок о бок провели много лет, сказала бы, что Эржбета никогда не упражняется, ей это ни к чему. В дороге она выбирала для упражнений моменты, когда внимание путешественников рассеивалось – либо рано утром, либо сразу после обеда, когда многие удовлетворенно отдыхали на привале. А Бенедикт казался ей все это время не просто легкомысленным, а – живущим в своем замкнутом мире, ничего кругом, кроме разве что годной в употребление плоти, не замечавшим. А он оказывается замечал, запоминал, и молчал. К безмерной благодарности Эржбеты добавилось безмерное уважение.
– Встреча в палаццо или на открытом воздухе? – спросила она.
– В саду, скорее всего.
– Сад видно с улицы?
– Да.
– Я согласна.
– Встретимся здесь в полдень, вот у этой таверны.
– Хорошо.
– Теперь поспеши в церковь. Быстрее, не задерживайся.
Эржбета кивнула.
Бенедикт засмотрелся на группу людей, толкущуюся по соседству. В центре группы на персональном низком сидении помещался местный трубадур с лютней в руках и блокфлейтой на шнурке вокруг шеи. На лютне он сопровождал мелодию распеваемой им сирвенты в ритме шести восьмых, а на блокфлейте играл интермеццо между станцами.
– Спою я вам, венецианцы,Про то, как мне один монахСказал «Ходи, мой друг, на танцы,Поменьше думай о делах,
А будут женщины, краснея,Ласкать тебя, мой друг, тайком —Не посоветую тебе яБыть в деле этом дураком.
Не откажи ты им,Рад будь гостинцам,Станешь ты истиннымБенедиктинцем!»
Толпа засмеялась. Трубадур сыграл несколько выразительных нот, вызвавших новую волну смеха, на блокфлейте, и продолжил, —
– Скажу тебе не смеха ради,Есть пожилой один аббат;В палаццо папский пропуск даденАббату был, и, говорят,
Доволен всем аббат остался,Обласкан свитой и любим,Сказали – нежен оказался,Отважен и неутомим!
Вот ведь какая честь!Бодрый старик-то!Всякому дело естьУ Бенедикта.
Снова засмеялись.
– Ты пойдешь сейчас со мной, – томно протянул Бенедикт, гладя девицу слева по спине. – А тебе мыться нужно чаще, – наставительно сказал он девице справа. – Да и толстая ты невероятно. Жрете вы в вашей Венеции, будто на зиму жиром запасаетесь. Вон ляжки какие. Не хнычь, вот тебе два динария. Ну, хорошо, вот еще один.
Отлучить, что ли, от церкви этого негодяя, подумал он. Какой еще аббат? Аббатам я не доверяю. Клевета явная! Ну да ладно, я сегодня добрый.
Глава четырнадцатая. Roma locuta est; causa finita est17
Домой Маринка вернулась за полночь, в плохом настроении. Мать, конечно же, не спала, ждала, смотрела строго и мрачно.
– Почему ты разгуливаешь по городу босая? – спросила она.
– Тепло.
– Почему волосы растрепаны?
– Не растрепаны, а распущены. Сейчас многие так носят.
– Этим многим двадцать, а не тридцать.
– Мутер, не читай мне нотации на ночь глядя, я спать хочу.
– Я получила известия из Саксонии. Если тебя все еще интересуют такие известия.
– По правде сказать, нет.
– Умер твой муж. Погиб на охоте.
Маринка села рядом с матерью и посмотрела на нее жалобно и устало.
– Что же теперь делать? Нужно ехать в Саксонию?
– Зачем?
– Ну, как…
– Ты надеешься, что он тебе что-то оставил в завещании?
Нет, Маринка на это не надеялась – она просто об этом не подумала. Что, мол, муж может оставить что-то в завещании. И что это такое – завещание – представляла себе смутно.
– Ты теперь свободная женщина, Маринка.
– Да?
– Да.
– Ага.
А раньше она не была свободная? Взрослые люди (а Маринка по-прежнему относила себя к молодежи, по привычке) вообще говорят много странных грунок. Ну, свободная и свободная. Муж погиб на охоте. Он очень любил охоту. И не очень любил Маринку.
– Все отдал племянникам, – уточнила Эржбета.
– Ну и хорошо. Пусть хоть племянники его поживут в свое хвоеволие. А он не умел жить в хвоеволие. Я пыталась его научить, но ничего не вышло.
– Не болтай. Я тебе сейчас скажу кое-что, и прошу тебя … прошу тебя, Маринка … дура рыжая … воспринять это серьезно.
Маринка насупилась, вытянула ноги, скрестила их, затем разделила, и снова скрестила. И залюбовалась позой ног. Потом украдкой посмотрела на мать, поджала губы, ноги подтянула к себе и спрятала под скаммель.
– Ты спишь с Нестором?
– Мутер, это какой-то глупый вопрос. А ты с ним спишь?
– Мне нужно знать.
– Совершенно необязательно.
– Хорошо. Мое дело тебя предупредить. Ты можешь забеременеть.
Маринка захлопала зелеными глазами.
– А?
– Раньше не могла, а теперь сможешь. Так и знай.
– Ты что, к ворожихе ходила?
– Нет, не в этом дело…
– Если опять к ворожихе, то я, мутер, не знаю, что я сейчас сделаю! Что-нибудь некрасивое и страшное. Я тебя просила…
– Не ходила я к ворожихе!
– Ты, мутер, все время вмешиваешься в мои дела, и это просто неприлично.
– Маринка!
– Ну, что? Ну, Маринка…
Эржбета схватила ее за волосы. Маринка принялась было отбиваться, но мать притянула ее к себе, обняла крепко, и поцеловала в щеку. А потом еще раз. И еще раз, в другую щеку.
– Ну, вот еще…
По лицу Эржбеты текли слезы.
– И прости меня, за всё, – сказала мать.
Маринка не поняла, за что Эржбету следует простить, но на всякий случай кивнула – а то вдруг рассердится Эржбета, ежели ее не простить, а кивнуть – с Маринки не убудет.
***
А было так —
Сетка каналов Венеции в ту пору не достигла еще сегодняшней степени густоты, и сад за церковью Святого Августина у западного берега Кастелло действительно был – сад, а не тесный дворик. Согбенная старушенция, опираясь на кривоватую сучковатую клюку, прошествовала мимо сада, не удостоив взглядом людей, сидящих на садовых панчинах в тени платана. Повернув за угол, старая карга распрямилась и снова стала Эржбетой – на полголовы выше ожидавшего ее Бенедикта.
– Восемь человек, – сообщила она. – У двух в сапогах ножи. Лучник сидит на крыше флигеля, скрывшись за трубой. Есть удобная ниша рядом с садом, где мне можно встать. Будет лучше, если ты сядешь на скаммель боком к флигелю.
– Прекрасно, – сказал Бенедикт. – Вот бы мне теперь с духом собраться, а то что-то руки дрожат. Похмельный я.
– Вижу.
– Окунул голову в бочонок с холодной водой – не помогло. Иду по страде – заносит влево. Все-таки беспробудное пьянство не проходит даром. Нужно бы воздержаться на несколько недель, но это трудно очень.
– Уж это твое дело, – сказала Эржбета, но не строгим, а вполне дружелюбным, тоном.
– Что ж … Начнем?
– Сколько ты там просидишь?
– Не знаю. Зависит от того, что они задумали. Скорее всего после короткого вступления меня заставят подписать какую-нибудь бумагу.
– Отречение?
– Если бы была такая возможность, я привел бы не тебя, а полсотни пехотинцев. Нет, скорее всего меня попросят восстановить в правах кого-то из отлученных от Церкви. Какого-нибудь замшелого еретика. Аббат Доменико – не из тех, кто устраивает заговоры, он такой … хмм … непримиримый такой, борец за справедливость, как и все его друзья. Он знает, что я коварен и жесток, и это оскорбляет его эстетические чувства. А лучник для чего?
