У майора Вольфа было предвзятое мнение, что русские пленные нарочно скрывают свои таланты, потому что случалось, что на его вопрос: «Умеешь строить железную дорогу?» — все пленные, как один, отвечали: «Не могим знать, потому как не слыхавши. А только жили всегда по-божески, по-честному».
Когда пленные выстроились перед майором Вольфом и его штабом, тот первым долгом спросил по-немецки, кто из них знает немецкий язык.
Швейк решительно выступил вперед, встал перед майором во фронт, отдал честь и доложил, что понимает по-немецки.
Майор Вольф, видимо обрадованный, тотчас же спросил его, не инженер ли он.
— Никак нет, господин майор, — отвечал Швейк, — я не инженер, а ротный ординарец 11-й маршевой роты 91-го пехотного полка. И попал я к нашим же в плен. А случилось это так…
— Что такое? — рявкнул майор.
— Так точно, господин майор. Дозвольте доложить, дело было так…
— Вы, наверно, чех, — снова заорал майор Вольф. — вы переоделись в русскую форму, вы…
Так точно, господин майор, дозвольте доложить, — так оно и есть. Я очень рад, ей-богу, что вы, господин майор, так быстро вошли в мое положение Возможно ведь, что наши уж где-нибудь там сражаются, а я могу тут без пользы проваландаться всю войну. Так что дозвольте еще раз объяснить, как было дело, господин майор.
— Довольно! — крикнул майор и приказал двум солдатам немедленно отвести Швейка на гауптвахту; сам он, не торопясь, последовал за ними, оживленно разговаривая с каким-то офицером. В каждой его фразе встречалось упоминание о чешских собаках; в то же время его собеседник мог убедиться, что майор был чрезвычайно рад тому, что его исключительная проницательность помогла ему изловить одного из тех висельников, об изменнической деятельности которых командирам всех частей были разосланы несколько месяцев тому назад секретные циркуляры; в них указывалось, что многие перебежчики из чешских полков, забыв присягу, вступают в ряды русской армии и оказывают ей существенные услуги в качестве лазутчикой и шпионов.
Австрийское министерство внутренних дел терялось еще в догадках, существуют ли у русских боевые дружины из перебежчиков. Оно еще ничего не знало о революционных организациях за границей, и только в августе на фронте Сокал — Милятин — Бубнов батальонные командиры получили секретные циркуляры, содержавшие сведения о том, что бывший австрийский профессор Масарик[48] бежал за границу, где занялся антиавстрийской пропагандой. Какой-то олух в штабе дивизии дополнил циркуляр следующим приказом: «В случае задержания вышепоименованного лица немедленно представить его в штаб дивизии!»
Последнее — для увековечения памяти господина президента Масарика, дабы он знал, какие козни и подвохи были уготованы ему на линии Сокал — Милятин — Бубнов.
Майору Вольфу в те времена еще и не снилось, как работали против Австрии перебежчики, которые, встречаясь потом в Киеве или в другом месте, на вопрос:
«Ты что тут делаешь?» — весело отвечали: «Изменяю его императорскому величеству».
Майор знал из циркуляра только перебежчиков и шпионов, из которых один, вот тот самый, которого сейчас вели на гауптвахту, так просто дался ему в руки. Майор Вольф был не чужд тщеславия и представлял себе уже, как похвалит его высшее начальство и какую он получит награду за свою бдительность, осторожность и распорядительность.
Не доходя еще до гауптвахты, он был убежден, что вопрос: «Кто тут говорит по-немецки?» — был поставлен им нарочно, потому что уже с первого взгляда этот пленный показался ему подозрительным.
Сопровождавший его офицер кивал головой и заметил, что придется донести о задержании этого субъекта начальнику гарнизона для дальнейшего направления обвиняемого в военный суд; а допросить его тут же на гауптвахте и повесить на первом дереве, как предлагает господин майор, — нет, это совершенно невозможно! Повесить-то его повесят, но по суду и по уставу, чтобы до того, как его казнить, можно было раскрыть путем тщательного допроса связь этого негодяя с другими подобными же преступниками. Кто знает, что тут еще может выйти наружу?
Но майором Вольфом овладела вдруг какая-то небывалая неуступчивость и неизвестная ему самому кровожадность; он заявил, что повесит этого шпиона-перебежчика немедленно после допроса, принимая всю ответственность на себя. Ведь он может себе позволить это, потому что у него есть крупные связи, так что ему решительно на все наплевать. Тут дело обстоит совершенно так же, как на фронте. Если бы этого человека задержали сейчас же за первой линией окопов, его тоже допросили бы да, не сходя с места, и вздернули. кроме того господину капитану, вероятно, известно, что каждому начальнику отдельной части в чине не ниже капитана предоставлено в районе военных действий право вешать всех подозрительных субъектов.
Правда, тут майор Вольф немножко ошибался, поскольку дело шло о праве на вешание. В Восточной Галиции это право, в зависимости от близости к фронту, предоставлялось и более низким чинам. Был даже такой случай, что начальник патруля, капрал, приказал повесить двенадцатилетнего мальчика, показавшегося ему подозрительным, потому что в покинутой деревне в полуразвалившейся халупе он варил себе картошку…
Спор между майором и капитаном разгорался.
— Не имеете права, — возбужденно доказывал капитан. — Его повесят по приговору военного суда.
— Пустяки! Отлично повесим и без суда, — шипел майор.
Швейк, который шел чуть-чуть впереди обоих офицеров и слышал их интересный разговор, обратился к своим конвоирам:
— Хрен редьки не слаще! Вот у нас в трактире на Завадильце в Либене тоже как-то поспорили, когда лучше выставить вон некоего шляпочника Вашака, который всегда заводил скандал: сразу ли, как только покажется в дверях, или после того, как закажет кружку пива, заплатит и выпьет, или когда станцует первый тур. А хозяину-то хотелось, чтобы его выставили лишь после того, как он разговорится да выпьет побольше; вот тогда его и заставить заплатить, а потом сразу и в шею… И знаете, что он, подлец, с нами сделал? Взял да и не пришел! Что вы на это скажете?
Оба солдата, которые были родом откуда-то из Тироля, в один голос ответили:
— Не понимаю по-чешски.
— Ну, а по-немецки вы понимаете? — спокойно спросил Швейк.
— Еще бы!
— Вот это хорошо, — сказал Швейк. — В таком разе вы хоть среди своих земляков-то не потеряетесь.
За подобного рода приятными разговорами вся компания пришла на гауптвахту, где майор Вольф продолжал дебаты с капитаном об участи Швейка, а сам Швейк скромно уселся в уголок на скамью.
В конце-концов майор все же согласился с мнением капитана, что этот человек должен быть повешен лишь после длинной процедуры, которую так любовно называют «судебным порядком».
Если бы спросили Швейка, какого он мнения обо всем этом, он, наверно, ответил бы:
— Мне очень неприятно, господин майор, потому что по чину вы старше господина капитана, но прав господин капитан. Дело в том, что всегда бывает так: поспешишь — людей насмешишь! Вот, например, в окружном суде в Праге сошел раз с ума один судья. Долго ничего не замечали, пока его сумасшествие не обнаружилось во время заседания по одному делу об оскорблении чести. Некий Знаменачек, встретив на улице священника Гортика, который на уроке закона божия надавал его сынишке пощечин, стал ругаться: «Скотина, сволочь, идиот, свинья, сукин сын, паскуда, ханжа, шарлатан!» Ну, а этот судья был очень набожный человек. У него были три сестры, и все они служили кухарками у священников, и он был крестным отцом всех их ребят. Но только это на него так повлияло, что он вдруг лишился ума и заорал на подсудимого: «Именем его императорского и королевского величества приговариваю я вас к смертной казни через повешение. Приговор не подлежит обжалованию. Господин Горачек, — обратился он к судебному приставу, — возьмите вот этого господина и повесьте его там, знаете, где выколачивают ковры, а потом приходите ко мне, я вам дам на водку». Понятно, господин Знаменачек вместе с судебным приставом стояли, как вкопанные, но судья затопал ногами и стал кричать: «Будете вы слушаться, или нет?» Тогда судебный пристав так перепугался, что уже потащил было господина Знаменачка вниз, и если бы не защитник, который вмешался в это дело и вызвал скорую помощь, то я уж и не знаю, чем бы все это для господина Знаменачка кончилось. И, когда господина судью сажали в карету скорой помощи, он все еще орал: «Если вам не найти веревки, то повесьте его на полотенце… Мы потом, в конце года, с вами рассчитаемся».
Итак, Швейк, после того как он подписал составленный майором Вольфом протокол, был отведен под конвоем к начальнику гарнизона. В протоколе говорилось, что Швейк, состоя на службе в австрийских войсках, сознательно и без всякого постороннего воздействия надел русскую военную форму, в моей он и был задержан полевыми жандармами за линией фронта после отступления русских.
