За руль пикапа сел Пасечник, я рядом на пассажирское место. Светочка быстро забралась на заднее сидение. Хлыщ Витя не провожал её, их любовное приключение подошло к логическому концу, к чему изображать слезливый финал, когда ночью они, скорее всего, бурно простились. Дорога до взлётки оказалась как всегда очень короткой, мы прибыли вовремя, вертолёт уже садился на бетонные плиты.
В форменной одежде ведомства я смотрелась сотрудником ФСИН, когда мы стояли около вертушки. Мужчины, вышедшие с рюкзаками из вертолёта, исподтишка рассматривали нас, многозначительно переглядываясь друг с другом. Мне было неловко, но Пасечник не обращал на них внимания.
— Можно поцеловать тебя?
После его ухода мы не общались, вечером я закрыла дверь на защёлку, но он так и не пришёл. Короткий роман закончился. Правда, как безжалостный нож, вскрыла гнойную рану, заштопала без наркоза, и залила йодом живое мясо. Правда не оставила иллюзий, очистила и освободила меня от прошлого. Надеюсь, излечила меня от него.
Моё счастье не будет зависеть от мужчины. Это самообман и попытка восполнить дыру внутри себя. Мой мир должен стать моим и только моим, без пробоин, без желания укрыться за чьей-то спиной, передать ответственность в чужие руки.
— Можно.
Мы поцеловались без надрыва и адреналина. Я чувствовала себя усталой родственницей, засидевшейся в гостях. После колонии я стала старше, наверное, на несколько жизней. Розовые пони, белые единороги никогда не дружили со мной, а сейчас и подавно очутились по ту сторону реальности.
Видимо, чтобы начать жить, мне следовало умереть.
Глава 20. На своём месте
На вертолётной площадке меня ждал всё тот же ведомственный джип с затемнёнными стёклами. Конечно же, я пригласила Светочку, и мы довезли её до метро. Знакомство завершилось улыбками и «пока, пока» без обмена контактами. Между нами было несколько дней болтовни на кухне, которые сблизили нас как пассажиров купе в поезде дальнего следования. Оставив позади колонию, мы с лёгкостью и даже каким-то облегчением простились и пошли каждая в свою сторону.
Я попросила шофёра остановиться у ближайшего торгового центра. Зайдя в первый попавшийся сетевой магазин, я без примерки набрала необходимый минимум вещей на первое время, заплатила и вышла к машине. Прошлый образ жизни, кажется, канул в вечность навсегда. Вещи оказались простой необходимостью, функционалом, без которого нельзя обойтись. Даже отсутствие белья давно перестало меня волновать. Я словно рождалась для новой жизни, оставив далеко за спиной прежние привычки и желания.
Свобода — вот то, от чего сильнее разгонялось сердце, то — что имело истинную ценность. Щебечущие девочки в очереди около примерочных кабинок, дама в куртке перед зеркалом, мужчина с ворохом тряпок в руках и его бойкая спутница — все они казались актёрами в театральной постановке, в которой когда-то играла и я. Ненастоящие, картонные персонажи, не сознающие быстротечность жизни, тратящие время на суету и бег по кругу.
Следующим пунктом посещения стала кадетская школа. В форме сотрудницы службы исправления и наказания, меня, глянув паспорт, сразу пропустили к директору. К этому моменту я уже с трудом держала себя в руках, настолько сумасшедшее желание увидеть сына разрывало изнутри.
Войдя в кабинет директора, представительного мужчины лет пятидесяти в белой рубашке с галстуком, я тут же озвучила цель своего визита.
— Я мать кадета Бортникова Данила, хочу забрать его из школы. Сейчас.
— Минутку, ваше имя.
Мой паспорт очутился в руках директора.
— К чему такая срочность? Дети на занятиях.
— Я не видела сына больше трёх месяцев. Он был зачислен в школу без моего согласия. У ребёнка серьёзные проблемы со здоровьем.
— Какие именно?
— По медицинским показаниям ему нельзя жить в интернате, у него энурез. — Моя жесткая интонация, заставила директора насторожиться. — Дайте форму заявления, которое требуется для отчисления, и я уйду без скандала.
Надеюсь, мой намёк он понял.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Кстати, отец, который записал к вам сына, осуждён на три года.
Директор поправил галстук, наклонил голову, собираясь, видимо, что-то уточнить, но я не дала ему сказать.
— Быстрей, пожалуйста, меня ждёт машина.
Директор в молчании выдал мне бланк учреждения и ручку. По его блуждающему взгляду стало понятно, он никак не мог сложить два плюс два — мою форму и сообщение о том, что бывшего мужа отправили в колонию.
— Пишите в свободной форме. Укажите причину, по которой забираете сына.
Пока я писала подрагивающей рукой заявление, он сделал несколько звонков. Строчки раздваивались в глазах, сердце выпрыгивало из груди, я беспрестанно прислушивалась к шагам в коридоре, поминутно оглядывалась на дверь. Беспричинный страх лавиной накатывал на меня. Чудилось, что опять произойдёт что-нибудь ужасное, и я не увижу сына. Когда дверь кабинета отворилась, и на пороге возник Данилка в форме кадета в сопровождении воспитательницы, я с трудом поднялась на подгибающиеся ноги.
— Даня…
— Мама!
В его голосе прозвучала такая дикая тоска вперемешку со жгучей радостью, что я чуть не свалилась на пол. Мы сцепились, как два человека, потерявшиеся в открытом океане, в смертельном круговороте бури, наконец-то, нашедшие друг друга.
— Ты больше не уедешь?
Чтобы не пугать ребёнка, я как могла, сдерживала подступившие слёзы, гладя его коротко остриженные волосы.
— Нет. Теперь буду с тобой. Ты собрал вещи? Я забираю тебя из школы.
— Навсегда?
— Конечно. Мы переезжаем. Сюда ты не вернёшься.
Воспитательница подала мне рюкзак.
— Здесь всё имущество кадета Данилы Бортникова. Будете проверять?
— Нет.
Директор выдал документы Дани. У меня не было ни пакета, ни сумки, я засунула их в школьный ранец ребёнка. Воспитательница неодобрительно поджала губы, переглянувшись с директором, но такие мелочи меня давно не волновали.
— У тебя всё нормально? — смотрела в глаза сына, боясь увидеть в них что-то затаённо незнакомое и страшное. Мои страхи бежали впереди меня.
— Учебники и тетради я сдал.
— Хорошо. Пойдём быстрее.
Сын уцепился за мою руку, и моё счастье стало полным.
*
Связавшись с юристом, у которого были все нужные координаты, документы и ключи, я поселилась в квартиру Бортникова, решив, что Дане привычней находиться в знакомой обстановке, да и с продажей квартиры я хотела поторопиться. Жажда деятельности била ключом. Сына я сразу же перевела в школу по месту жительства, в которую записала ещё в феврале, потому что новая квартира находилась в том же районе, что и прежняя.
Все мои личные вещи исчезли, Бортников, видимо, выбросил. Оставил только мой столовый сервиз, раритетную кружечку из антикварного Кузнецовского фарфора и серебряные ложечки от бабушки — матери отца. Самое ужасное, не осталось альбомов из родительского дома и моих фотографий с сыном, даже из роддома на выписке. Обыскав всю квартиру, и не найдя фотографий, я прорыдала пол ночи.
То, что он выбросил снимки нашей свадьбы, меня не волновало, я бы сама это сделала, но исчезли фото мамы, папы, бабушки и мои фотографии с сыном. Бортников заранее похоронил меня и стёр все упоминания обо мне из жизни сына. Этого я ему простить не могла
Я поговорила с юристом, потом с Даней. Сын сразу же согласился с моим предложением, и юрист начал мероприятия по смене фамилии ребёнка. Себе я вернула девичью фамилию, осталось получить согласие отца, чтобы упростить процедуру для сына. Я была настроена решительно, мысленно готовилась к суду, если папаша откажется дать согласие, но всё решилось довольно быстро. Не знаю, почему Бортников не стал ерепениться и торговаться, возможно, кто-то помог ему определиться, но никаких отступных не потребовалось.
Вскоре позвонила свекровь, до этого ни разу не интересовавшаяся мною. Думаю, раньше сын преподносил ей информацию обо мне в таком виде, что они со свёкром кляли меня на все лады. Скорее всего, свекровь была на суде и много нового узнала о своём единственном любимом чадушке.
