Гуцул улыбнулся и закивал головой:
— Я тоже поначалу ничего не понимал и сам над собой посмеивался, — он отхлебнул чаю. — Но, между прочим, посмеивался только на людях, а в глубине души кипела у меня очень напряженная борьба. Бабки-то у меня верующие были, и, конечно, воспитывали мальца по-своему… Это я для ясности тебе сказал.
— Так вы работали с «этими»?
— Работал. В конце шестидесятых Брежнев выдавил из КГБ Семичастного, который вместе с Шелепиным сыграл важную роль в свержении Хрущева, и аппарат, конечно, следовало тоже подчистить. Вот я туда И попал. Но как человека нового меня сперва посадили на дело бумажное — вроде как пустое. Начали работать с архивами. Не знаю, правда ли, но ходили слухи, будто Хрущев в свое время архивы здорово прочесал, чтобы не осталось и следа, что он в репрессиях замешан. Дескать, увозили документы мешками, а привозили обратно тощими портфельчиками, да еще частью новыми. Правда, меня к таким архивам не подпускали, потому, как, повторяю, проверяли тогда. Ну, а те бумаги, они вроде как совсем уж старые и все решения по ним приняты. Касались они простенькой такой организации «Единое трудовое братство», слышал?
— Слышал, — признался Корсаков. — Об этом деле мне рассказывал Зенин.
Гуцул удивленно глянул на Корсакова.
— Не верите? — усмехнулся Игорь. — Понимаю, но с Зиновием Зениным, точнее, с Александром Сергеевичем Зелениным, я был лично знаком, и…
— А я все голову ломаю, где я тебя видел? — выдохнул Гуцул. — Ты же на похоронах Зямы командовал.
— Вы там тоже были?
— Ну а как же?!
— Меня же с ним познакомили потом. Он и после лагеря жил с чувством вины, причем профессиональной, чекистской.
— Да, я знаю, он мне рассказывал.
— Ну, понятно, понятно, — согласился Гуцул. — Значит, это мы пока пропустим, перейдем к другому. Между прочим, после разговоров с Зениным я стал на это дело смотреть иначе. Как бы сказать — через человека. Зяма ведь очень страдал даже через много лет, так ему тогда досталось, и досталось, считай — ни за что! В общем, взялся я за это всерьез, тем более что после проверки стали меня продвигать, и возможностей появилось уже больше. Вот ты ведь тоже считаешь, что занимались этим Блюмкин и Бокий?
— Ну, да. Как руководители — эти двое. Потом — после расстрела Блюмкина — Бокий, — четко доложил Корсаков. — Так?
— Так, да не так, — поправил Гуцул. — Они, ты прав, были наверху. Что касается практической деятельности, так сказать, реальности, то там — совсем по-другому.
— Это как?
— А вот как. Каждый из этих двоих свою работу не афишировал и старался свои контакты не демонстрировать. Встречался только с небольшим числом работников, так сказать, с руководством научной группы.
— Да, я знаю о Росохватском, например.
— Вот, через него-то мы с Володей и познакомились. Но Росохватский был не один, как ты понимаешь. Изучая все хитросплетения, понял я важную специфику научного исследования. Сейчас расскажу, — Гуцул разлил чай по стаканам. — У нас, у обычных людей, представления о научной работе какие?
— Какие? — повторил Игорь.
— Ну, там, институт, лаборатория, чистота, ученые в халатах, лаборантки длинноногие и все такое прочее, так?
— Ну, в принципе… — согласился Корсаков, не понимая, куда клонит собеседник.
— Вот-вот, и я так же думал поначалу. А когда стал с людьми встречаться, нарисовалась совсем другая картина. Стал я задавать окольные вопросы, и выяснилось, что какую-то часть работы делали люди совсем неизвестные. То есть руководитель формулирует проблему, дробит ее на части и задания по всем этим частям отдает сотрудникам. Например, директор какого-то института работает над некоей проблемой. Директор — он же научный лидер, авторитет. Стало быть, весь институт решает проблему так, как этот самый «гений» ее понимает, ясно?
— Ясно.
— И результаты передают ему же.
— Ну, там же бывают разные… семинары, конференции, симпозиумы!
— Умница, — похвалил Гуцул. — Это ты мыслишь точно так же, как я поначалу. А там — специфика. Во-первых, у этих самых, назовем их лидерами, имелись друзья-приятели, которые с Советской властью не в ладах. То ли они ее не любили, то ли она их — неважно. Важно, что им надо было помогать, и наши ученые это делали. Кто и по каким причинам — это потом. Сейчас важно понять вот что: когда все вертелось в работе, многие документы, в том числе и эти тибетские, оседали часто «на руках». А руки эти могли листать их не только в официальной лаборатории.
— И потом кто-то начал их собирать! — приподнялся Корсаков.
— Ну, ты смотри не улети, — улыбнулся Гуцул. — Но мысль правильная.
— То есть, — не обращая внимания на иронию, продолжил Игорь, — когда, например, Бокий изымал документы после расстрела Блюмкина, он нашел не все…
— А он и не знал, что такое «всё», — уточнил Гуцул. — Часть, и, видимо, значительная, просто не регистрировалась, но и из занесенного в разные журналы учета нашли тоже далеко не все.
— Кстати, специалисты мне подсказали, что, возможно, какая-то часть «тибетских» документов могла быть простой фальшивкой, — вспомнил Корсаков.
— Так и было, мы это потом выяснили, — кивнул Гуцул. — Правда, проверять не стали: факт установлен, а копать дальше смысла не имелось.
Он поднялся и двинулся к двери:
— Ты посиди, а я до ветру схожу. Пора, как говорится.
— Да и во мне чаю полно, — признался Корсаков. — Схожу и я за компанию.
Когда Корсаков вернулся, Гуцул уже растапливал печь, а чайник, накрытый полотенцем, настаивался до нужной крепости, и по кухне витал чудесный аромат.
— Значит, дело вы и закрыли? — напомнил Корсаков.
— Закрыли? Это ты с чего взял?
— Вы же сказали, что копать дальше не было смысла.
— Ах, ты об этом. Не было смысла выяснять, какие документы являлись фальшивками, и только. Остальное, если бы и хотели, не закрыли бы.
— Что так?
— Кто-то стал искать эти документы, так сказать, с другой стороны. Ты слышал о «лагерном эксперименте»?
— Льгов рассказывал.
— В этом эксперименте с Росохватским работал молодой, но очень перспективный помощник по фамилии Маслов, — Гуцул поднялся из-за стола, подошел к печи. — Греется. Нет тепла лучше, чем от печи, поверь, Егор. Старикам от нее самое важное тепло идет.
Гуцул прижался к печи спиной и продолжил:
— Так вот, доверял Бокий этому Маслову очень многое, и тот, судя по всему, начальника своего не подводил. А когда того арестовывали, Маслов совершенно случайно оказался в отпуске. Его, конечно, тоже искали, но не нашли и поиски свернули.
