буквально оцепенела. Закаменела с внезапно исказившимся, посеревшим лицом. Я ничего не понимала, но от её вида у меня самой застыла кровь.
Она беззвучно шевелила губами, глядя на отца полными ужаса глазами...
34
Дима, ещё несколько секунд назад абсолютно невозмутимый, теперь выглядел встревоженным. Он тоже не понимал, что привело в ужас его мать, и тормошил её:
– Мама? Слышишь меня? Мама, что с тобой?
Я слышала, как за спиной кто-то фыркнул: это отец Ларионовой? Какой кошмар… в таком виде припереться… ну и семейка…
В другой раз меня бы уязвили эти слова – именно этого я боялась, но сейчас почему-то не могла отвести глаз от Диминой мамы. Понимаю, это звучит как бред, но именно такое – перекошенное от ужаса, оно что-то будило во мне, задевало, казалось смутно знакомым.
Димина мама, всё ещё застывшая, вдруг произнесла надтреснутым сиплым голосом:
– Это он… это он…
Она повторяла эти слова снова и снова. И тут я увидела, как Дима перевёл взгляд с неё на моего отца, который, развалившись в кресле, клевал носом, и тоже изменился в лице. Причем так внезапно и разительно, словно он вдруг что-то понял, что-то страшное и шокирующее. То, что словно тень маячило передо мной и ускользало…
За пару секунд в его лице пронеслись и потрясение, и паника, и боль, и столько всего… А я, ещё ничего толком не понимая, безошибочно почувствовала одно – случилась беда.
А потом его лицо превратилось в неживую, словно высеченную из гипса, маску.
Ни на кого больше не глядя, никому ничего не говоря, Дима взял свою маму под руку и вывел её из зала. Затем вернулся на секунду, забрал их вещи и снова ушёл.
К нему обратились и директор, и Ольга Юрьевна, спросили, что произошло, но он будто не услышал их. Со мной он тоже не попрощался, даже взглядом. Он как будто в один миг стал совсем другим, абсолютно чужим, далёким человеком. И это обострило в разы предчувствие беды…
– Видимо, там случилось что-то… неожиданное и срочное… – растерянно пробормотала Ольга Юрьевна, глядя на закрытую дверь. – Но, в общем, ситуация, по-моему, ясна. Дима, конечно, погорячился. Но и его понять можно…
Она приводила какие-то общие фразы в его оправдание. Я едва вникала в смысл её слов – перед глазами так и стояло перекошенное лицо Диминой матери. Но ещё больше меня пугала метаморфоза, произошедшая с ним самим. Меня не покидало ощущение неотвратимой катастрофы, по сравнению с которой весь этот педсовет – сущая ерунда. Оно давило на грудь каменной плитой, сжимала тисками сердце.
– Если спустить Рощину с рук... не драку, нет, – снова вылез Матвейчук, – а нападение на учителя, то этак каждый безнаказанно сможет кидаться на учителей, если им там что-то показалось…
Тётя снова заёрзала и спросила меня полушепотом:
– Ты с этим мальчиком общаешься? И… как близко?
– А что такое? – выдавила я через силу.
– Потом поговорим, – многозначительно изрекла Валя и опасливо покосилась на отца, который уже откровенно дремал.
– Говори сейчас.
– Сейчас не место и не время… – ответила она, но сама явно не находила покоя. Спустя полминуты добавила: – Хорошо, что они ушли. Рощины эти. Хорошо, что Иван их не видел. Зачем он вообще сюда припёрся?
– Зачем надо было ему про педсовет говорить?
– Да я случайно… знала бы… – Она снова посмотрела на отца. Слава богу, тот хотя бы не храпел. – Это же они, Тань.
Она это произнесла совсем тихо, шёпотом. Но я услышала и почувствовала, как внутри всё сжалось в болезненный узел.
– Кто они?
– Они. Те самые Рощины. Ну которые…
– Итак, внимание! – повысил голос Ян Маркович, призывая к тишине.
Валя замолчала, но я и так уже всё поняла.
Те самые Рощины… И словно смертоносной снежной лавиной на меня обрушились эпизоды, обрывки наших разговоров, осколки воспоминаний.
Старший брат Димы, о котором он рассказывал, и есть тот, кто убил мою Аришу, кто разрушил наши жизни, уничтожил нашу семью… И его самого уже нет, потому что он убил себя, не смог жить калекой… И Димину мать я вспомнила. Это она приходила к нам домой и, словно одичав, кричала, осыпала проклятьями всех нас, хотя тогда Димин брат был ещё жив. И она могла ещё надеяться. А сейчас…
Господи, как такое могло случиться? За что? Почему?
Я задыхалась. Расстегнула ворот блузки, но воздуха все равно катастрофически не хватало. Меня колотило – Валя даже поймала меня за руку, заглядывая испуганно в лицо. Я видела, как шевелились её губы, но не слышала ни слова. Вообще ничего не слышала, кроме гула, разрывавшего мою голову.
Я прижала ладонь ко рту, зажмурилась крепко-крепко. Господи, за что? И всё равно разрыдалась, вслух, громко, надрывно, протяжно.
Все перепугались, повскакивали с мест, засуетились. Меня хватали, дергали, что-то кричали – я ничего не осознавала. Потом вывели в коридор, как куклу. Откуда-то в моей руке оказался стакан с водой. Но меня трясло всё сильнее, и я его выронила.
Звон стекла прозвучал как взрыв. Мне почудилось, что это не стакан разбился вдребезги, а моя жизнь. Это всё, это конец…
И Дима это понял. Поэтому он помертвел лицом, поэтому внезапно стал чужим, поэтому даже не взглянул на меня, уходя. Не попрощался, просто отсёк меня, отца, всех… Как же я теперь?
Завывая, как раненый зверь, я сгибалась пополам, хватала воздух ртом, но не могла вдохнуть. Я погибала…
***
Я лежала на кровати поверх одеяла, лежала без сна, истощенная настолько, что не было сил встать, разобрать постель, раздеться. Не было сил даже плакать. Я оцепенела в своём горе.
Казалось, у меня остановилось сердце. Просто перестало биться, не выдержав этого безумия. Стало мертвым холодным камнем. И
