тебе на шею только потому, что ты однажды влез в дыру на Ке…
– Олаф!! – запротестовал я.
– Только спокойствие может нас спасти. Ну, наш археолог нашла себе прелестную древность. Сто шестьдесят лет – это уже антик, а?
– Твой юмор…
– …Тебе не нравится. Знаю. Мне тоже. Но что бы меня ожидало, если бы я не видел тебя насквозь? Похороны друга – больше ничего. Эл, Эл…
– Я знаю, как меня зовут.
– В чем дело? Ваше преподобие, подъем! Завтрак, и поехали.
– Даже не представляю куда.
– Зато совершенно случайно знаю я. У моря есть еще небольшие домики. Возьмете автомобиль…
– Как это «возьмете»?
– Что значит как? А ты думал – мы втроем? Святая троица? Ах, ваше преподобие…
– Если ты не перестанешь, Олаф…
– Ладно. Я знаю. Ты бы хотел всех осчастливить. Меня, ее, того Сеола или Сеона, нет, так не бывает. Эл, мы выедем вместе. Можешь подбросить меня до Хоулу. Там я возьму ульдер.
– Ну и ну, – сказал я, – хорошенькие я устроил тебе каникулы!
– Я не жалуюсь, так не жалуйся и ты. Может, из этого что-нибудь и получится. А сейчас довольно. Идем.
Завтрак прошел в напряженной обстановке. Олаф говорил больше обычного, но беседа не клеилась. Ни Эри, ни я почти не отвечали. Потом белый робот подал глидер, и Олаф отправился в Клавестру за автомобилем. Это пришло ему в голову в последний момент. Через час машина уже стояла в саду, я погрузил все свое имущество, Эри тоже взяла свои вещи – мне показалось, что не все, но я ни о чем не спрашивал; мы, собственно, совершенно не разговаривали друг с другом. И ярким солнечным днем, который обещал быть жарким, мы поехали сначала в Хоулу – это было немного в сторону, – и Олаф там сошел; о том, что домик для нас уже снят, он сказал только в машине.
Прощания, собственно, не было.
– Послушай, – сказал я, – если я напишу… приедешь?
– Конечно. Адрес я сообщу.
– Напиши до востребования в Хоулу, – сказал я.
Он протянул мне свою твердую руку. Сколько еще было таких на всей Земле?
Я пожал ее, так что у меня хрустнули кости, и, не оглядываясь, сел за руль. Сразу же с места взял километров сто. Мы ехали меньше часа. Олаф сказал, где искать наш домик. Он был маленький, четыре комнаты, без бассейна, но рядом с пляжем, у самого моря. Проезжая ряды цветных домиков, рассыпанных по холмам, мы увидели с шоссе океан. Еще прежде, чем он стал виден, издали послышался его приглушенный, далекий гул.
Время от времени я посматривал на Эри. Она сидела молча, выпрямившись, лишь изредка поглядывая в сторону на улетающую назад дорогу. Домик – наш домик, – по словам Олафа, был голубой, с оранжевой крышей. Облизнув языком губы, я почувствовал привкус соли. Шоссе сворачивало и шло параллельно линии песчаного берега. Голос океана, волны которого издалека казались неподвижными, смешивался с натужным гулом мотора.
Домик стоял на самом краю поселка. Небольшой садик с кустами, шершавыми от налета соли, сохранил следы недавнего шторма. Волны, видимо, перехлестывали через низкую ограду, на земле валялись пустые ракушки. Наклонная крыша выдвигалась вперед, словно отвернутые поля плоской шляпы, давая обширную тень. Соседний домик выглядывал из-за большого, поросшего редким кустарником холма. До него было шагов шестьсот. Ниже, на серповидном пляже, виднелись крохотные фигурки людей.
Я распахнул дверцу.
– Эри…
Она молча вышла. Если бы знать, что за мысли под этим насупленным лбом. Она шла рядом со мной к двери.
– Нет, не так, – сказал я. – Не переступай порог сама.
– Почему?
Я взял ее на руки.
– Открой… – попросил я. Она коснулась пальцами плитки, дверь отворилась.
Я перенес ее через порог и опустил на пол.
– Таков обычай. На счастье…
Она пошла первой осматривать комнаты. Кухня была сзади, автоматическая, и один робот, вернее, не робот, а просто этакий электрический глупыш для наведения порядка. Из тех, что могут и на стол подавать, и выполнять приказы, но говорят только несколько слов.
– Эри, – сказал я, – хочешь пойти на пляж?
Она покачала головой. Мы стояли посреди самой большой, белой с золотым, комнаты.
– А что ты хочешь? Может…
Опять тот же жест еще прежде, чем я кончил.
Я чувствовал, чем это пахнет. Но путей к отступлению уже не было.
– Я принесу вещи, – сказал я и ждал, ответит ли она, но она села в креслице, зеленое, как трава, и я понял, что она не скажет ни слова.
Этот первый день был ужасен. Эри не устраивала никаких демонстраций, не старалась умышленно меня избегать, а после обеда пробовала даже немного заниматься, – тогда я попросил разрешения побыть в ее комнате и смотреть на нее. Я обещал, что не отвлеку ее ни словом и не стану мешать, но уже через каких-нибудь пятнадцать минут (как я был догадлив!) я почувствовал, что мое присутствие тяготит ее, как невидимый груз, это выдавала линия ее плеч, ее мелкие, осторожные движения, скрытое напряжение; обливаясь потом, я убежал от нее и принялся шагать по своей комнате. Я еще не знал ее, но уже видел, что она далеко не глупа. При сложившейся ситуации это было одновременно и хорошо и плохо. Хорошо потому, что если она не понимала, то по крайней мере догадывалась, кто я, и не видела во мне варварского чудовища или дикаря. Плохо, потому что в этом случае совет, данный мне в последний момент Олафом, не имел смысла. Он процитировал мне известный афоризм из книги Хон: «Если женщина должна стать как пламень, мужчина должен быть как лед». Итак, он считал, что только ночью я могу рассчитывать на успех. Я не хотел этого и поэтому так отчаянно мучился и все же понимал, что в то короткое время, которое имеется в моем распоряжении, я не могу покорить ее при помощи слов и, что бы я ни сказал, все останется снаружи, потому что это ни в чем не опровергает ее правоты, ее справедливого гнева, который проявился только один раз в коротком взрыве, когда она начала кричать: «Не хочу, не хочу!» И то, что она тогда так быстро взяла себя в руки, тоже казалось мне плохим признаком.
Вечером ее охватил страх. Я старался быть тише воды, ниже травы, как Вув, тот маленький пилот – самый абсолютный молчальник, какого я только знал, – который ухитрялся, ничего не говоря, сказать и сделать все, что хотел.
После ужина – она не ела ничего, и это повергло меня в какой-то ужас – я почувствовал, что во мне начинает нарастать
