а он спешит разочаровать на свой счет!
– Я уклоняюсь только от роли любителя: это сомнительная, да и трудная роль!
– Какая же музыка вам больше нравится? – спросила Ольга.
– Трудно отвечать на этот вопрос! всякая! Иногда я с удовольствием слушаю сиплую шарманку, какой-нибудь мотив, который заронился мне в память, в другой раз уйду на половине оперы; там Мейербер зашевелит меня; даже песня с барки: смотря по настроению! Иногда и от Моцарта уши зажмешь…
– Значит, вы истинно любите музыку.
– Спойте же что-нибудь, Ольга Сергеевна, – просил Штольц.
– А если мсьё Обломов теперь в таком настроении, что уши зажмет? – сказала она, обращаясь к нему.
– Тут следует сказать какой-нибудь комплимент, – отвечал Обломов. – Я не умею, да если б и умел, так не решился бы…
– Отчего же?
– А если вы дурно поете! – наивно заметил Обломов. – Мне бы потом стало так неловко…
– Как вчера с сухарями… – вдруг вырвалось у ней, и она сама покраснела и Бог знает что дала бы, чтоб не сказать этого. – Простите – виновата!.. – сказала она.
Обломов никак не ожидал этого и потерялся.
– Это злое предательство! – сказал он вполголоса.
– Нет, разве маленькое мщение, и то, ей-богу, неумышленное, за то, что у вас не нашлось даже комплимента для меня.
– Может быть, найду, когда услышу.
– А вы хотите, чтоб я спела? – спросила она.
– Нет, это он хочет, – отвечал Обломов, указывая на Штольца.
– А вы?
Обломов покачал отрицательно головой.
– Я не могу хотеть, чего не знаю.
– Ты грубиян, Илья! – заметил Штольц. – Вот что значит залежаться дома и надевать чулки…
– Помилуй, Андрей, – живо перебил Обломов, не давая ему договорить, – мне ничего не стоит сказать: «Ах! я очень рад буду, счастлив, вы, конечно, отлично поете… – продолжал он, обратясь к Ольге, – это мне доставит…» и т. д. Да разве это нужно?
– Но вы могли пожелать по крайней мере, чтоб я спела… хоть из любопытства.
– Не смею, – отвечал Обломов, – вы не актриса…
– Ну, я вам спою, – сказала она Штольцу.
– Илья, готовь комплимент.
Между тем наступил вечер. Засветили лампу, которая, как луна, сквозила в трельяже с плющом. Сумрак скрыл очертания лица и фигуры Ольги и набросил на нее как будто флёровое покрывало; лицо было в тени: слышался только мягкий, но сильный голос, с нервной дрожью чувства.
Она пела много арий и романсов, по указанию Штольца; в одних выражалось страдание с неясным предчувствием счастья, в других радость, но в звуках этих таился уже зародыш грусти.
От слов, от звуков, от этого чистого, сильного девического голоса билось сердце, дрожали нервы, глаза искрились и заплывали слезами. В один и тот же момент хотелось умереть, не пробуждаться от звуков, и сейчас же опять сердце жаждало жизни…
Обломов вспыхивал, изнемогал, с трудом сдерживал слезы, и еще труднее было душить ему радостный, готовый вырваться из души крик. Давно не чувствовал он такой бодрости, такой силы, которая, казалось, вся поднялась со дна души, готовая на подвиг.
Он в эту минуту уехал бы даже за границу, если б ему оставалось только сесть и поехать.
В заключение она запела Casta diva: все восторги, молнией несущиеся мысли в голове, трепет, как иглы, пробегающий по телу, – все это уничтожило Обломова: он изнемог.
– Довольны вы мной сегодня? – вдруг спросила Ольга Штольца, перестав петь.
– Спросите Обломова, что он скажет? – сказал Штольц.
– Ах! – вырвалось у Обломова.
Он вдруг схватил было Ольгу за руку и тотчас же оставил и сильно смутился.
– Извините… – пробормотал он.
– Слышите? – сказал ей Штольц. – Скажи по совести, Илья: как давно с тобой не случалось этого?
– Это могло случиться сегодня утром, если мимо окон проходила сиплая шарманка… – вмешалась Ольга с добротой, так мягко, что вынула жало из сарказма.
Он с упреком взглянул на нее.
– У него окна по сю пору не выставлены: не слыхать, что делается наруже, – прибавил Штольц.
Обломов с упреком взглянул на Штольца.
Штольц взял руку Ольги…
– Не знаю, чему приписать, что вы сегодня пели, как никогда не пели, Ольга Сергеевна, по крайней мере я давно не слыхал. Вот мой комплимент! – сказал он, целуя каждый палец у нее.
Штольц уехал. Обломов тоже собрался, но Штольц и Ольга удержали его.
– У меня дело есть, – заметил Штольц, – а ты ведь пойдешь лежать… еще рано…
– Андрей! Андрей! – с мольбой в голосе проговорил Обломов. – Нет, я не могу остаться сегодня, я уеду! – прибавил он и уехал.
Он не спал всю ночь: грустный, задумчивый проходил он взад и вперед по комнате; на заре ушел из дома, ходил по Неве, по улицам, Бог знает, что чувствуя, о чем думая…
Через три дня он опять был там и вечером, когда прочие гости уселись за карты, очутился у рояля, вдвоем с Ольгой. У тетки разболелась голова; она сидела в кабинете и нюхала спирт.
– Хотите, я вам покажу коллекцию рисунков, которую Андрей Иваныч привез мне из Одессы? – спросила Ольга. – Он вам не показывал?
– Вы, кажется, стараетесь по обязанности хозяйки занять меня? – спросил Обломов. – Напрасно!
– Отчего напрасно? Я хочу, чтоб вам не было скучно, чтоб вы были здесь как дома, чтоб вам было ловко, свободно, легко и чтоб вы не уехали… лежать.
«Она – злое, насмешливое создание!» – подумал Обломов, любуясь против воли каждым ее движением.
– Вы хотите, чтоб мне было легко, свободно и не было скучно? – повторил он.
– Да, – отвечала она, глядя на него по-вчерашнему, но еще с большим выражением любопытства и доброты.
– Для этого, во-первых, не глядите на меня так, как теперь и как глядели намедни…
Любопытство в ее глазах удвоилось.
– Вот именно от этого взгляда мне становится очень неловко… Где моя шляпа?..
– Отчего же неловко? – мягко спросила она, и взгляд ее потерял выражение любопытства. Он стал только добр и ласков.
– Не знаю; только мне кажется, вы этим взглядом добываете из меня все то, что не хочется, чтоб знали другие, особенно вы…
– Отчего же? Вы друг Андрея Иваныча, а он друг мне, следовательно…
– Следовательно, нет причины, чтоб вы знали про меня все, что знает Андрей Иваныч, – договорил он.
– Причины нет, а есть возможность…
– Благодаря откровенности моего друга – плохая услуга с его стороны!..
– Разве у вас есть тайны? – спросила она. – Может быть, преступления? – прибавила она, смеясь и отодвигаясь от него.
– Может быть, – вздохнув, отвечал он.
– Да, это важное преступление, – сказала она робко и тихо, – надевать разные чулки.
Обломов схватил шляпу.
– Нет сил! – сказал он. – И вы хотите, чтоб мне было ловко! Я разлюблю Андрея… Он и это сказал вам?
– Он сегодня ужасно рассмешил меня этим, – прибавила Ольга, – он все смешит. Простите, не буду, не буду, и глядеть постараюсь на вас иначе…
Она сделала лукаво-серьезную мину.
– Все это еще во-первых, – продолжала она, – ну, я не гляжу по-вчерашнему, стало быть, вам теперь свободно, легко. Следует: во-вторых, что надо сделать, чтоб вы не соскучились?
Он глядел прямо в ее серо-голубые, ласковые глаза.
– Вот вы сами смотрите на меня теперь как-то странно… – сказала она.
Он в самом деле смотрел на нее как будто не глазами, а мыслью, всей своей волей, как магнетизер, но смотрел невольно, не имея силы не смотреть.
«Боже мой, какая она хорошенькая! Бывают же такие на свете! – думал он, глядя на нее почти испуганными глазами. – Эта белизна, эти глаза, где, как в пучине, темно и вместе блестит что-то, душа, должно быть! Улыбку можно читать, как книгу; за улыбкой эти зубы и вся голова… как она нежно покоится на плечах, точно зыблется, как цветок, дышит ароматом…»
«Да, я что-то добываю из нее, – думал он, – из нее что-то переходит в меня. У сердца, вот здесь, начинает будто кипеть и биться… Тут я чувствую что-то лишнее, чего, кажется, не было… Боже мой, какое счастье смотреть на нее! Даже дышать тяжело».
У него вихрем неслись эти мысли, и он все смотрел на нее, как смотрят в бесконечную даль, в бездонную пропасть, с самозабвением, с негой.
– Да полноте, мсьё Обломов, теперь как вы сами смотрите на меня! – говорила она, застенчиво отворачивая голову, но любопытство
