Читаем без скачивания Ураган «Homo Sapiens» - Николай Балаев

Братка заскочил на нары и чинно сел против тарелки, у которой отсутствовал стакан.

— Совесть-то имеешь? — покачал головой Петр Степанович. — Хозяин ведь. Гостей устрой поначалу.

Братка сконфуженно спрыгнул на пол и взвизгнул, уставившись на Лельку.

— Ой, какой умный!. — восхитилась она. — Лапочка ты моя! — Лелька обхватила пса за шею, подтолкнула назад к нарам, застеленным оленьими шкурами. — Садись, хороший, устроимся вместе.

Братка опять прыгнул на нары и сел у самой стены, за дальний край стола. Лелька, сбросив шубку, опустилась рядом. В избе было тепло, потрескивали в печи плавниковые полешки.

— Какой же у вас праздник? — спросила она.

— День рождения у Братки, — Петр Степанович достал еще две тарелки и вилки. Лелька восторженно уставилась на собаку:

— Поздравляю!

Пес протянул ей лапу. Лелька онемела от избытка чувств.

Крепким ударом Петр Степанович выбил пробку, налил стаканы.

— С приездом, значит, вас.

— Нет уж — за новорожденного, — возразила Лелька.

— И то, — согласился хозяин.

— Не ждали гостей, извиняйте, — сказал охотник. — Припас бы что полегче.

— Все чудесно! — запротестовала Лелька. — А что положить нашему юбиляру?

— Он все ест. Молодец.

Лелька положила ему и рыбу, и мясо, и огурец. Пес съел вначале огурец, потом принялся за мясо.

— А вы ко мне по делу али как?

— Завернули на огонек, — сказал Михаил. — Зимник ездил смотреть. Ольховую.

— Понимаем, — охотник одобрительно кивнул. — Я дорожников видел, тоже упредил, да и место подсказал… Еще по чарке?

— Я — пас, — сказал Михаил. — Ехать еще.

— Ох и наелась я царской рыбы, — Лелька встала. — Погуляю вокруг, посмотрю. Братка, пошли к горностаю.

— В бега, что ли, собрался? — спросил Петр Степанович, когда она вышла. — А, Михайла? Ты не удивляйся, народ ездит, вести возит.

— Собирался вроде, — Михаил вздохнул. — На материк, потолки белить по стройкам. Работка бездумная, легкая. Кистью.

Петр Степаныч достал пачку махорки, скрутил цигарку. Михаил тоже оторвал кусок газеты, закурил. Терпкий дым резанул горло, колыхнулись мерцающие стены. Давно не курил.

— Кто тебе сказал о бездумности? — спросил охотник. — Та кисть тоже в руки не дастся по-настоящему, пока не заберет душу. Али у тебя их две?

— У многих две, — сказал Михаил. — И живут припеваючи. Истина?

— Истина, — согласился охотник. — Только преходящая. А вечную ты, кажись, не уразумел еще. Вот послушай. Я родился-то на Алтае, после школы пошел к геологам, их там тьма была. Вначале рабочим, потом зачислили коллектором: начальник увидел, что тайгу и камень люблю… Хожу в поле, значит, и два и три года, и вдруг вижу — тяжко. В камень вроде влез, а душу его ухватить не могу — силенки не те. Учиться надо. Решил. А тут опять весна и поле. Вернусь, думаю, — пойду в техникум. Ан подвернулся случай. Он нас всех караулит и каждую твою слабость тут же — против.

Значит, приехал к нам откуда-то из Сибири новый геолог. Иду я с ним раз в маршрут. Дело к вечеру, стрельнул пару куропаток на ужин, да приотстал, пока разыскивал. Слышу, впереди выстрел. А был у него карабин, значит — не по мелкой дичи. Догоняю, действительно — лось. Шестилеток, махина. И режет мой маршрутный начальник ему бок и аккуратно — отдать должное — извлекает печень. Не впервой, значит. Во, говорит весело, ужин!

А я смотрю на зверя, и тоска из сердца сочится. Куда его денешь? На полста километров ни одного человека. И зачем ты, бедолага, подвернулся этому дурню, думаю. Ладно, у него ума в башке нету, ты-то умен таежным умом, остерегся бы. Про себя, конечно, размышляю: начальству, ясно, говорить таких слов не положено. Оно чем мельче, тем больше о себе представляет. Смолчал, в общем, да.

Ну, отшагали еще часок, устроили ночлег. Ставлю я в котелке куропаток, а он сует мне печень: давай, жарь. Говорю: я ее не ем, сами жарьте. Тогда он шелушит прутики, сажает печень кусками и тычет вкруг огня. Стрелять-то может, а с готовкой, значит, не обучен: какая в пламени жарка, угольки нужны. Слизал у него огонь ужин, обчернил гарью. Попробовал — хрустит. И швырнул он те лозины в кусты и лезет в котелок за куропаткой…

По сию пору не знаю, как у меня вышло… Сорвался, да… Мелькнул лось перед глазами, ум застил. И я, уж не глядя на чины, моего маршрутного начальника сначала по одному уху, потом по второму. Он к карабину, так я еще… В огонь он рукой попал, малость пальцы обсмолил.

Начальник партии пытался отговорить его на базе, да куда там! И отправили нас в город. А там суд. И дали мне год по статье сто девятой, часть первая кодекса. А ему штраф за потраву.

Вышел я: не поверишь, до чего стал пугливый. Забросил планы и махнул, куда подальше. Мыкался по углам да выбирал, что потемнее. Потом сюда попал… И все думал, что на стороне забудется… Ан не вышло.

Петр Степанович умолк, и взгляд его уперся в сверкающую стену.

Вот, оказывается, откуда история этих камней. Теперь и разберись, где тут хобби. Прав, конечно, старик. Любое дело, если делать его честно, душу требует целиком.

Но одна отдана, а второй быть не должно. И, наверное, не с жиру и не от разгильдяйства многие иногда всю жизнь меняют профессии, мечутся по стране, интуитивно ищут то место, где могут выразить себя до конца, потому что живет в каждом человеке призвание, да не каждому оно о себе заявляет открыто. И родители частенько его в ребенке не видят, и сам он топчет его годами в погоне за ним же. Мне повезло, чуть не со школьной скамьи открылось. Лельке вот вроде тоже. А с Геной уже посложнее…

— Я ведь к чему припомнил, — сказал старик. — Случай — он завсегда тут как тут, его любимое дело — пробовать нас на прочность. А мало тебе моего примера, возьми недавний, Михеева. Только для вашей работы и создан был человек, да сам себе запятую и поставил. Опять же, через случай. Я тогда рядом оказался, видел. Старинных браконьеров поймал он тогда на речке Тайкуль. А они ему и запели: силен ты, инспектор, да могуч, нигде от тебя не скроешься. Восхищены мы таким твоим талантом и давай выпьем по стакану за твои успехи, а потом вяжи нас, раз попались. Умная компания была. Ну и принял Михеев стакан, в шутку вроде бы. Лихо так: мол, за погибель браконьерского племени! А позже слышу, у него это стало вроде уже и обычаем. И залюбовался парень сам собой в своей работе. Последний раз встретил его у костра, с полным стаканом из браконьерской бутылки в руке, речь держал: вы, говорит, сами научили меня вашего брата ловить, чем и прославили. Пью за ваше здоровье, дорогие учителя, чтобы племя ваше не кончалось для роста наших премиальных. Договорился. Еще и стихи про царя Петра и шведов зачитал. В общем, не работа уже, а игра в бирюльки. Ну, думаю, горит парень. Пошел в райисполком, там тогда Железняк секретарем сидел, так он руками замахал: «Лучший работник, а ты на него такое!» А через полгода сняли «лучшего работника». И повел его этот браконьерский стакан по углам и закоулкам, пока не сгинул бывший инспектор в его омуте.

Конец истории проходил у Михаила на глазах. Михеев храбрился, сдавая дела. Плевать, я и тракторист, и машинист. Меня и на дизельную станцию зовут и на любую полярку.

Год прыгал Михеев туда-сюда, а потом запил по-настоящему, по-черному, и действительно сгинул. Только осталась память легендарная об инспекторе, от которого нельзя было спрятаться. Да, на полярки и на дизельные станции зовут тебя люди. А сердце? Где он, Михеев, сейчас?

Вторая вечная истина

Мария Гавриловна охала и каждые пять минут звонила по только ей известным телефонам, пытаясь отыскать единственную в поселке машину-такси. У двери как в солдатском строю застыли чемоданы и сумка.

Уезжала Лелька, птичка-невеличка.

— Бросьте вы бесполезное занятие, — сказал Михаил. — Поедем на автобусе, мы с Геной поможем. А пока давайте пить прощальный чай, время еще есть.

— Мне не хотелось обременять вас, — ответила Мария Гавриловна и, когда он посмотрел на нее удивленно, смутилась и добавила: — Ну, отрывать от работы и все такое…

— Чепуха, — бодро сказал Генка. — На нас можно возить водовозку! — Он только что явился и сунул в стакан букетик синих подснежников. Лелька потрогала лепестки и глянула на него.

Мария Гавриловна разлила чай. Все замолчали. Только позвякивали ложки и стаканы.

— А что мы сидим, как в келье? — наконец спросил Генка. — Для чего этот агрегат? — он придвинул к себе «Спидолу». Зазвучали обрывки английской, японской, испанской речи. — Весь мир в вашем доме, — сказал Генка. — А вот «Маяк», как раз то, что нужно для бодрости духа. — Он чуть довернул ручку. Мужской голос закричал: