Вечер был попыткой набело переписать всю жизнь. Попыткой неуклюжей, торопливой. У Андрея возникало ощущение, что именно «Белый день» — лучший способ заявить отцу о самом себе. Он не переставал убеждать его:
— Папа, ты увидишь, что это будет за фильм! Вы все увидите…
— Успокойся, Андрюша, — попыталась Марина остановить излияния брата. — У тебя непременно все получится. А мы увидим.
Он вдруг погас, сел на свое место и задумчиво стал ковырять в тарелке остывший плов.
— А если нет? Если не получится, а, сестренка? Вы — ты и мама, всегда считали меня самым сильным в семье. Считали, что я сильнее вас. Но я был самым слабым. Только вы этого никогда не понимали. Не понимаете и сейчас, как мне трудно…
2Новый сценарий сосредотачивался на истории матери и детства. Начинался сценарий с эпизода похорон на белом холодном зимнем кладбище, как бы перекликавшегося с названием фильма. Из эпизодов, касающихся матери, складывался образ гордой и одновременно жалкой брошенной женщины. Затем половина из них отпала, но в фильм вошло отражение ее истории в отношениях выросшего сына и его жены — Натальи и Алексея, как бы зеркально повторяющих разрыв родителей. А фильм получил название «Зеркало».
На роль Матери, естественно, претендовала Лариса. Но Андрей уже присмотрел другую актрису.
Однажды, еще на этапе подготовки «Соляриса», он оказался в лифте с Маргаритой Тереховой, ехавшей на пробы роли Хари.
— А какие у вас чудесные волосы! — заметил Андрей.
— О, волосы у меня замечательные, — Маргарита выпустила из-под воротника всю свою копну.
Но в «Солярис» Тарковский ее не взял. Потом уже на съемках «Зеркала» сказал:
— Если б снималась Рита, было бы совсем другое кино.
На пробах роли Матери Терехова спросила:
— Когда «Мастера и Маргариту» будем снимать?
Тарковский прищурился:
— Ну, кто будет Маргаритой, я примерно догадываюсь. А кто Мастера сыграет?
— Как кто? Смоктуновский, конечно.
Тарковский пожал плечами:
— Не знаю, не знаю. А вот если бы я?
Он утвердил на роль Терехову, даже не подумав сообщить об этом Марине Влади, пробовавшейся на роль ранее и уже строившей планы будущих съемок в России. Марина надеялась получить официальную работу в СССР, позволявшую постоянно быть рядом с Высоцким. Тарковский как режиссер был интересен и ей, и Владимиру. «Проходит несколько дней, — вспоминает Марина, — мы звоним Андрею, но все время попадаем на его жену, и та с присущей ей любезностью швыряет трубку. Я чувствую, что звонить бесполезно — ответ будет отрицательным. Но Володе не хочется в это верить, и, когда через несколько дней секретарша Тарковского сообщает нам, что роли уже распределены и что меня благодарят за пробы, он впадает в жуткую ярость. И на два долгих года Высоцкий прерывает контакт с Тарковским. Общие друзья пытались примирить их, но тщетно».
Возможно, Марина не знала, что обида Высоцкого на Андрея имела более давние корни.
Тарковский, ценивший Володю как актера, хотел снимать его в своих фильмах. Однако при всей любви к Высоцкому Андрей был вынужден отказаться от работы с ним. В «Рублеве» Володя должен был играть ту роль, которую сыграл Граббе, — сотника-«ослепителя». Но он дважды запил, дважды подвел. Этого Тарковский простить не мог. Во всем, что касалось профессии, он был человеком невероятно ревностным и педантичным. Лишь после смерти Высоцкого Тарковский признает: «Владимир Высоцкий — уникальная личность. У меня такое впечатление, что он — один из немногих художников нашего времени, жанр которого я совершенно определить не могу и который сумел выразить свое время, как никто».
Марина Влади с раздражением заметила: «Пробовал на роль Матери меня, а взял неизвестную актрису». Еще больше, чем Влади, появление «какой-то Тереховой» взбесило Ларису, претендовавшую на эту роль и уже видевшую в красивой актрисе потенциальную соблазнительницу ее мужа. Ненависть вспыхнула ярким пламенем с первого же дня. Тем более что «неизвестная актриса» поражала точным попаданием в образ и явно устраивала режиссера. Он светился вдохновением за камерой, снимая крупные планы Тереховой (потом их вырежут). Ее блистательное презрение к богатой соседке и унижение вынужденной продажей сережек пронизывало каждый вздох, каждую черту лица, которое так и просилось быть запечатленным.
— Хорошо, — хвалил Андрей, не смея расширить комплимент под ненавидящим оком Ларисы, ведь это ей он дал роль разжиревшей сквалыги, покупающей у бедной соседки сережки — единственную ценную вещь («Да еще все волосы велел под косынку упрятать!» — жаловалась Лариса).
Эпизод убийства петуха точно расставил акценты между двумя женщинами. Бойкая хозяйка дома (Лариса) зло насмехается над ужасом Матери перед убийством птицы:
— В Москве-то небось убитых ели… Вот что значат наши женские слабости. Может, если вы не можете, тогда Алешу попросим?
— Нет. Зачем же Алешу, я сама, — Маргарита взяла топор.
Отступать нельзя. Топор в руке, рядом человек с мешком петухов тихо спрашивает:
— Вы действительно будете их рубить?
— Нет. Не буду! — категорически заявляет Терехова.
Тарковский выглядывает из-за камеры:
— Как это не будешь? А что с тобой случится?
— Меня стошнит…
— Очень хорошо! Снимаем!
Терехова встает и на подгибающихся ногах выходит из кадра. Говорит, не оборачиваясь:
— И вообще я считаю, если снял «Рублева», больше можно ничего не снимать.
— Та-а-ак… выключили свет! — и к Рите: — Выйдем, поговорим…
Вышли на солнышко. Закурили за елками. Андрей кипел возмущением. Наконец, стараясь быть предельно спокойным, отчетливо выговорил:
— Да будет тебе известно, я сейчас снимаю свой лучший фильм!
Рита посмотрела в лицо с жестко очерченными складками. Под кожей ходили желваки.
— Все равно — нет, — и ушла в сторону поля.
В дневнике Тарковский запишет: «Сегодня случилась катастрофа — Рита отказалась резать голову петуху. Но я и сам чувствую, что здесь что-то не то..»
Терехову он переубеждать не стал, хотя этим эпизодом ему надо было показать, как ломают человека обстоятельства, заставляя его делать немыслимые для него поступки. Вместо жуткой натуралистической сцены, неуместность которой почувствовал и сам режиссер, сняли просто: записали предсмертный крик петуха, бросили в воздух перышки — убийство как бы произошло, и после этого Андрей снял крупным планом лицо героини — лицо преступившего черту возможного человека.
Он требовал, чтобы в Тереховой, как в портрете Леонардо «Молодая женщина с можжевельником», было нечто лежащее по ту сторону добра и зла. Героиня должна уметь быть обаятельной и чем-то настораживающей одновременно какой-то внутренней жесткостью, не подвластной размягчающей силе женственности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
