«По идее, царю, — продолжает Юрий Нерсесов, — следовало либо отказаться от Польши, передав ее тем же австрийцам и пруссакам взамен чего-нибудь типа Закарпатской Украины, Мемеля и части Восточной Пруссии, либо прекратить все заигрывания и жестко русифицировать территорию, как это делали с Познанщиной те же пруссаки. Однако Александр не сделал ни того, ни другого, предоставив наследникам расхлебывать заваренную им кашу.
Константин Павлович вел себя еще хуже. Регулярно подчеркивая свое пренебрежение к дислоцирующемуся в Варшаве российскому контингенту, он столь же постоянно заявлял о своих симпатиях к аборигенам. Князь неоднократно заявлял, что в душе он совершенный поляк, и даже среди последних заслужил прозвище «матери польского войска и мачехи русского». Если же особо наглые выходки ясновельможных панов вынуждали Константина принять к виновным дисциплинарные меры, в дело вступал его друг детства, брат по ложе[57] и начальник штаба генерал Курута. После чего уже готовящийся к разжалованию в рядовые или отправке в Сибирь пан, как правило, отделывался легким испугом. На официальных же смотрах и мероприятиях складывалось впечатление, что это бравшие Париж, Берлин и Варшаву российские войска находятся в Польше на положении бедных родственников, на побегушках у победоносных шляхтичей. Даже когда, уже после смерти Александра I, была выявлена связь части польской верхушки с декабристами, дело завершилось ничем, хотя в ходе следствия Константин неоднократно обещал Николаю I обратное…
Неудивительно, что когда в 1818 году на варшавских торжествах по поводу открытия сейма генерал Паскевич возмущенно спросил у графа Остермана, что из этого будет, тот, не задумываясь, ответил: «Через десять лет ты со своей дивизией будешь их штурмом брать!» Будущее показало, что граф ошибся всего на три года».
Можно добавить еще, что когда началась очередная русско-турецкая война, Константин добился для польской армии права не участвовать в ней. А с какой, собственно, стати? Подчиненным неудобно перед старым союзником, которому еще полвека назад был обещан Киев?
Результатом всех этих танцев стало Варшавское восстание, которое началось 29 ноября 1830 года с нападения как раз на дворец Константина Павловича. Причем поведение самого князя заставляет задуматься над весьма обычным в русской истории вопросом: «Глупость или измена?» Потому что прихлопнуть восстание в первый день было проще простого, однако великий князь повел себя чрезвычайно странно.
«И российские, и сохранившие верность присяге польские полки неожиданно стали покидать Варшаву. Заявив, что это польская свара, русским нечего в ней делать, а всякая пролитая капля крови только испортит дело, Константин Павлович вступил в переговоры с повстанцами. Приговорив нескольких российских солдат к смертной казни за чей-то разобранный ввиду холодов на дрова сарай, он категорически отказывался применять силу к взбунтовавшейся Варшаве.
Обалдевшие от такого чуда заговорщики предложили едва не зарезанному ими Великому князю королевскую корону, но тот решительно отказался. При всей противоестественной страсти к полякам, Константин Павлович не менее сильно любил царствующего брата, и никак не мог пойти на него войной. Однако на Россию в целом чувства потомка голштинского принца, очевидно, не распространялись. Посему он без боя покинул пределы Польши, напоследок заявив, что разрешает «польским войскам, которые остались мне верными до сего момента, присоединиться к их сотоварищам. Я выступаю в поход, с императорскими войсками, чтобы удалиться от столицы, и ожидаю от поляков лояльности, что войска эти не будут беспокоимы в их движении к границам Империи. Все учреждения, имущества и отдельные лица я поручаю покровительству польской нации и ставлю их под охрану священнейшего закона». Помимо прочего в сданные учреждения князь включил крепости Модлин и Замостье со всеми пушками и боеприпасами»[58].
Следствием нежелания царского брата пролить «каплю крови» стала девятимесячная война с повстанцами, со всем количеством крови и смертей, положенных для военных действий. Но это будет чуть позже, а пока еще повстанцы торжествуют. 30 ноября они захватили Варшаву, заодно устроив резню верных России поляков. 4 декабря польский сейм объявил о лишении Николая I польского престола и создал правительство во главе с Адамом Чарторыйским, которое тут же выставило русскому царю условия. Начиная со второго/это были обычные политические требования, вроде соблюдения конституции и пр. Обо всем этом можно было бы и поторговаться, если бы не условие первое — какое? Ну конечно же восстановление Польши в границах Речи Посполитой образца 1772 года.
Царь Николай отправил посланников восвояси, заявив, что ничего, кроме амнистии, обещать не может. Тогда 25 января 1831 года сейм торжественно низложил его и запретил представителям династии Романовых впредь занимать польский трон.
Кончилось все обыкновенным образом: в Польшу пришли войска и, хоть и провозились до августа 1831 года, но все же взяли Варшаву.
Результатом восстания стало то, что Польша потеряла конституцию, сейм, армию и до конца царствования Николая сидела смирно. Интересно, о чем говорит тот факт, что выпускникам военных училищ в Польше присваивают звания в день начала войны, окончившейся столь полным поражением?
Александр II, взойдя на престол, амнистировал участников восстания 1830 года.
Результат?
А надо ли говорить?
11 января 1863 года… правильно, вспыхнуло восстание. Мятежники создали временное национальное правительство. Восстание распространилось на украинские и белорусские земли — впрочем, там шумела ополяченная шляхта, а крестьяне, сначала ни к кому не примкнувшие, быстро разобрались в ситуации и поддержали русского царя. Чему, кстати, немало способствовал очень полезный в смысле усмирения указ о передаче крестьянам земель мятежных шляхтичей. Закончилось, как и всегда — войсками. Кстати, с повстанцами обошлись весьма гуманно: казнено было только 128 человек, 972 мятежника пошли на каторгу и 1427 — на поселение, обогатив сибирский фольклор гротескным образом поляка.
До Первой мировой войны все было тихо. А потом Польша получила свободу. И чем занялся свободолюбивый польский народ?
Трудно ли догадаться?
Но вернемся к Солоневичу и к доминантам. В чем он видит основу польского национального характера (вернее, характера верхушки общества, которую нынче модно называть «элитой», ибо простой народ был озабочен совсем другими вещами)? Естественно, в самой разнузданной демократии, всяческом урезывании центральной власти, в равнодушном отношении к морю и всему, что с ним связано. Нет, поляки вроде бы и ценили обладание выходом к морю, но не проявляли тут и десятой доли той страсти, которую вкладывали в тяжбу о «восьми воеводствах».
«Свое внимание Польша устремила на восток, — пишет Солоневич, — и в этом направлении ее доминанта демонстрирует поистине незавидную настойчивость. Первое занятие Киева поляками случилось в 1069 году — в Киев ворвался князь Болеслав Храбрый и с трудом ушел оттуда живьем: жители, по словам летописца, избивали поляков «отай», т. е. организовали партизанскую войну. Столетия подряд такие же попытки повторяли Сапеги и Вишневецкие[59]. Почти девятьсот лет после Болеслава точно такую же попытку и с точно такими же результатами повторил — вероятно, уже в последний раз — Иосиф Пилсудский…
Польша… тянулась на восток в поисках крепостных душ для шляхты и католических душ — для ксендзов. И в Киеве, и в Риге, и в Вильне — Польша тысячу лет подряд — при Радзивиллах, Сапегах, Вишневецких и Пилсудских[60] вела всегда одну и ту же политику: подавление и закрепощение всего нешляхетского и некатолического. Польша, по крайней мере в течение последних лет пятисот, вела политику профессионального самоубийства и, как показала история, вела ее довольно успешно. И совершенно очевидно, что как Вишневецкий в семнадцатом веке, так и Пилсудский в двадцатом — выражали не самих себя, со всеми своими личными качествами, а доминанту своей страны. Им всем, от Болеслава до Пилсудского, казалось, что они действуют вполне логично, разумно, патриотично…
…Ко всей трагической судьбе Польши и католичество приложило свою страшную руку: при Пилсудском, в сущности, совершенно так же, как и при Вишневецких: все иноверцы, диссиденты, в особенности православные, казнями и пытками загонялись в лоно католической церкви. Сжигались православные храмы (за два года перед Второй мировой войной их было сожжено около восьмисот), и в восточных окраинах возникала лютая ненависть против тройных насильников: насильников над нацией, экономикой и религией. И, создавая вот этакую психологическую атмосферу, Польша при Сапегах, Радзивиллах и Вишневецких пыталась опираться на казачьи войска. А в 1939 году послала против германской армии корпуса, сформированные из западно-украинского крестьянства: корпуса воевать не стали…
