сообщил Стенстрём. – Соня просто чудо. Ты бы только видел, как она вскружила ему голову. Мы погуляли по Кунгсгатан, перешли через мост и теперь бродим по Старому городу[43].
– Ты только не спугни его.
– Можешь не опасаться. Он ходит как лунатик, не видит и не слышит ничего, что происходит вокруг. Ну, я побегу, а то еще потеряю его.
Ольберг ходил по комнате.
– Для нее это занятие приятным не назовешь, – наконец сказал он.
– Она справится с ним одной левой, – заверил его Кольберг, – запросто. Все будет в полном порядке, лишь бы Стенстрём не напортил. – Он подумал и добавил: – Нет, Стенстрём в таких делах гений.
Мартин Бек ничего не говорил.
Настенные часы показывали две минуты третьего, когда Стенстрём снова позвонил.
– Мы на Фолькунгагатан. Он идет куда глаза глядят, не останавливается, не смотрит по сторонам. Выглядит каким-то апатичным.
– Продолжай, – сказал Мартин Бек.
Мартина Бека трудно было вывести из себя, но после сорокапятиминутного ожидания в абсолютной тишине он вскочил и выбежал из комнаты.
Ольберг и Кольберг посмотрели друг на друга. Кольберг пожал плечами и начал расставлять шахматные фигуры.
Мартин Бек ополоснул лицо и руки холодной водой, тщательно вытерся полотенцем. Когда он шел по коридору, открылась дверь и полицейский с засученными рукавами крикнул, что ему звонят.
Это была его жена.
– Я не видела тебя уже целую вечность и к тому же теперь даже не могу до тебя дозвониться. Что, собственно, происходит? Когда ты придешь домой?
– Не знаю, – устало сказал он.
Она начала снова, голос у нее сорвался и стал визгливым. Он перебил ее на полуслове.
– У меня сейчас нет времени, – разозлился он. – До свидания. Не звони мне больше.
Ему стало стыдно за свой тон, но он только пожал плечами и пошел к своим двум шахматистам.
В третий раз Стенстрём позвонил с Шеппсбрун. Было без двадцати пять.
– Только что он зашел в ресторан. Сидит один в уголке и пьет пиво. Мы излазили весь Сёдермальм. Он по-прежнему странно выглядит.
Спазм в желудке напомнил Мартину Беку, что целый день у него не было ни крошки во рту. Он послал за едой в автомат напротив полицейского участка. После того как они поели, Кольберг уснул, скрючившись в кресле, и начал храпеть. Когда зазвонил телефон, он вздрогнул и проснулся. Было семь часов.
– Он все время сидел там и выпил четыре бокала пива. Теперь возвращается в центр. Идет еще быстрее, чем раньше. Как только появится возможность, я позвоню.
Стенстрём говорил запыхавшись, словно ему пришлось бежать, и положил трубку раньше, чем Мартин Бек успел хоть что-то сказать.
– Он идет туда, – заявил Кольберг.
Следующий разговор состоялся в половине восьмого, он был еще короче и такой же односторонний.
– Энгельбректсплан. Идет по Биргер-Ярлсгатан все быстрее и быстрее.
Они ждали. Переводили глаза с часов на телефон.
Пять минут девятого. В голосе Стенстрёма звучало разочарование.
– Он повернул на Эриксбергсгатан и перешел через виадук. Мы сейчас идем по Оденгатан в направлении Оденплан. Похоже на то, что он направляется домой и уже не спешит.
– А черт! Позвони, когда он придет домой.
Не прошло и получаса, как Стенстрём снова позвонил.
– Он пошел не домой, а дальше, по Уппландсгатан. По-моему, он вообще не знает, что такое усталость. Просто идет вперед и вперед. Я уже ног под собой не чувствую.
– Откуда ты звонишь?
– Мы на Норра Банторьет[44]. Он сейчас проходит мимо Городского театра[45].
Мартин Бек думал о мужчине, который сейчас шел мимо театра. О чем он думает? Думает ли вообще или просто ходит и ходит, подгоняемый каким-то темным импульсом? Что он чувствует? Больше восьми часов он уже бродит по городу, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, погруженный в себя, сосредоточенный на какой-то мысли или созревающем решении.
В течение следующих трех часов Стенстрём звонил четырежды из разных мест. Бенгтсон держался поблизости от Эриксбергсплан, но ни разу не подошел к дому.
В половине третьего Стенстрём сообщил с Рёрстрандсгатан, что Фольке Бенгтсон наконец пошел домой и свет в его квартире сразу же погас.
Мартин Бек велел Кольбергу сменить своего коллегу.
В воскресенье, в восемь часов утра Кольберг вернулся, разбудил Ольберга, который спал на кушетке, свалился на нее сам и мгновенно заснул.
Ольберг подошел к Мартину Беку, сторожившему телефон.
– Кольберг вернулся? – спросил Мартин Бек и посмотрел на Ольберга красными глазами.
– Спит. Свалился, как сноп. Теперь там Стенстрём.
Первого сообщения они ждали всего лишь два часа.
– Он уже на улице. Идет в направлении моста на Кунгсхольмен.
– Как он выглядит?
– Как всегда. Одет точно так же, черт его знает, может, он вообще не раздевался.
– Быстро идет?
– Нет, нормально.
– Ты выспался?
– Немного. Но, конечно, не могу сказать, что чувствую себя, как супермен.
– Хорошо.
Стенстрём звонил примерно один раз в час вплоть до четырех дня. Фольке Бенгтсон гулял уже шесть часов и сделал только две коротких остановки, когда на минутку заходил в закусочные-автоматы. Он бродил по Кунгсхольмену, Сёдермальму и Старому городу. К дому Сони Ханссон он вообще не приближался.
В половине шестого Мартин Бек заснул у телефона. Через четверть часа Стенстрём его разбудил.
– Норрмальмсторг. Идет в направлении Страндвеген и выглядит теперь совершенно иначе.
– Как?
– Словно проснулся и ожил. Он как-то странно возбужден.
Через полчаса.
– Приходится быть осторожнее. Он как раз повернул с Оденгатан на Свеавеген. Смотрит на девушек.
Половина десятого.
– Он на перекрестке Карлавеген – Стурегатан. Медленно идет к Стуреплан. Еще больше успокоился и по-прежнему разглядывает девушек.
– Действуй осторожнее, – сказал Мартин Бек.
Наконец-то ему было хорошо, он чувствовал себя свежим, несмотря на то что два дня и две ночи почти не сомкнул глаз.
Он встал и глянул на карту, по которой Кольберг красным карандашом пытался следить за метаниями Бенгтсона. Зазвонил телефон.
– Это сегодня уже десятый раз, – сказал Кольберг.
Мартин Бек поднял трубку и взглянул на настенные часы. Без одной минуты одиннадцать.
Он услышал голос Сони Ханссон, хриплый и немного взволнованный:
– Мартин! Он уже здесь.
Он сжал трубку в руке.
– Мы едем к тебе, – сказал он.
Соня Ханссон положила трубку и посмотрела на часы, 23:01. Через четыре минуты в квартиру войдет Ольберг и освободит ее от неприятного чувства беспомощности, которое усиливалось, когда она вспоминала, что живет одна.
У нее потели ладони, она вытирала их о хлопчатобумажное платье. Ткань при этом натягивалась на бедрах.
Она пошла в темную спальню и посмотрела в окно. Босиком на паркетном полу было
