Читаем без скачивания Царские врата - Елена Крюкова

«Если люди приходят из прошлого – значит, связь времен есть».

Ей нравилось читать псалмы, она их будто пела. Распевные, мерные слова. Легкий треск свечи. Ночная тьма, и сердце бьется горько и спокойно.

Она провожала покойника на кладбище. Ее просили поплакать на могиле. Алена вставала на колени перед свежим холмом. Думали: жена, мать, сестра или дочь оплакивает мертвеца. И только родня удивлялась душе непонятной женщины, вмещающей чужую боль как свою.

Совали деньги. Она не брала, отталкивала руку. Ей насильно засовывали деньги в карман, толкали за пазуху. Тогда она наклоняла голову и целовала руку дающую.

ВЕЧЕР

Убрала со стола посуду после ужина. Посмотрела в окно. Стекло усыпали мелкие искры инея. Складывались в морозные узоры. Медленно колыхались ледяные хвощи. Сгибались голубые ковыли. Расцветали белые хризантемы. Зима играла сама с собой. Зиме дела не было до людей.

Иван и его друзья сидели в комнате. Обычно галдели, смеялись, пили водку и вино, шумели, слушали музыку. Нынче стояла сиротливая тишина. Будто натянутая струна лопнула. Звон тишины висел неслышимо в пропахшем жареной, вечной картошкой воздухе.

«Может, крикнуть им поужинать? Нет. Вдруг важное что решают».

Перемыла посуду. Вытерла, на полки поставила. Трапеза окончена.

Матово, тускло блестели бедные кувшины; нищие кастрюли, и чищеные, и нечищеные.

Тишина густела. Дрожала заиндевелой веткой в черном квадрате окна.

Уронила лицо в руки. Так сидела. Душа, сухая солома. Сердце еще бьется. Подняла голову. По потолку трещина. Белить надо, грязный, закоптили за долгие годы.

«Крови хотят? Их жизнь. Их право».

Иглистая, синяя, голая ветка качнулась в окне.

Высверкнула синей молнией в кромешной ночи.

Сон. Спать.

СОН АЛЕНЫ О ВОЙНЕ

Стреляла в людей, и не издалека, не нашаривая шахматные фигурки в прицел, а близко, на расстоянии пяти, шести шагов. Даже целиться не надо было. Груди, животы, головы рядом. Держала винтовку хорошо, ровно, руки не дрожали. Выстрел! Человек падает. Обливается кровью. Отняла жизнь.

Еще выстрел! Падает юноша. Светлый, нежный.

Тот парень, которому горло Ренат перерезал.

«Ренат! – ору во сне. – Ренат! Я мальчика убила!»

Никакого Рената нет. Кто стоит за плечом, за спиной?

Не могу назвать по имени.

Таких имен в земном языке нет.

Не чеченское. Не турецкое. Не русское. Не татарское.

Лучше не оборачиваться. Лучше – стрелять.

Стреляю. Отдача! Падает мальчик. Рыжие волосы, веснушки на щеках. Попадаю в голову, и лицо взрывается красной лепешкой, застывает красным тестом.

Бросаю винтовку на землю. Бегу к убитому. Кидаюсь перед ним на колени. Пачкаю руки в крови. Глажу по рыжим густым волосам. Они уже красные, липкие. Реву в голос, коровой, целую вспаханное пулей лицо. Целую щеки, затылок, висок.

Тот, кто стоит за спиной, начинает смеяться.

Дикий смех. Смеется надо мной? Смеется надо всем. Над бойней. Над землей. Над небом. Над моей старой винтовкой. Ну да, и надо мной тоже.

Не оборачиваясь, кричу:

– Подавись ты кровью!

Бью кулаком в землю. Раню руку белыми ножами камней.

По камням идут сапоги. Идут ко мне. Поднимаю голову. Над убитым, надо мной стоит Ренат.

– Я нашего сына убила!

– Не ври, – тихо и зло говорит он. – Никогда мне не ври. Наш сын жив. Я слышал, как он кричал, когда рождался. Как сейчас кричит – тоже слышу.

– Где ты?

– Нельзя тебе знать.

– Зачем мы здесь?

– Я не знаю. Никто не знает.

– Зачем?!

– Гузель, – говорит Ренат тихо. – Помолись Аллаху за нашего сына.

– Я не мусульманка больше. Не Гузель! Я – Алена! Это плохо, да?

– Гузель, – говорит он еще тише, – пусть примет ислам сын мой.

– Я…

– Сделай это ради меня. Пожалуйста. Я люблю тебя.

Ужас и пустоту вбирала ноздрями ночь. Ни запаха. Ни звука.

Из-под двери комнаты Ивана – острый нож света.

…бью кулаком в подушку. Плачу. Просыпаюсь.

Кричу сдавленно, в пальцы, в кулак:

– Прости меня! Прости мне! Прости…

УПАЛА

Она все дольше, все жадней глядела на детей.

Вот играют в песочнице. Трехлетки, пятилетки. В песке – под стеклами – секреты закапывают: цветные бусинки, листочки сухие, старые разломанные мамины брошки, битые стеклышки, высохших красивых, как шелковые лоскуты, бабочек. Дети шарахались от идущей к ним широкими, торопливыми шагами странной тети с коричневым лицом, с седыми волосами.

– Дети, – говорила Алена самым нежным голосом, – милые…

Раскидывала руки. Хотела обнять всех.

– Кто вы, тетя! – верещала малышка, морща нос-пуговку.

– Тетка сталая, уди ассюда! – насупливал рыжие брови пацан в россыпях веснушек.

– Рыжик, – говорила Алена ласково и садилась на корточки, – какой же ты рыжик…

– У-ди!

Мальчик кидал в нее камнем. Девочки бросались к задире, вынимали у него из руки осколок острого стекла.

– Ванька! Ты че! Шамашедший!

Алена вставала с корточек. Вынимала из широкого кармана широкой черной юбки сладости – конфеты, печенье.

– Угощайтесь…

Дети вмиг налетали, расхватывали конфетки; кое-кто стоял в сторонке, исподлобья, опасливо глядя.

– Берите!

– Нам… мама не велит на улице ни у кого ничего брать… Конфетки могут быть отравленные… В фантики – яд могут завернуть…

– И даже взрывчатку!

– Я не отравлю вас… Не взорву! Я – вас… всех – люблю…

– Правда?

Под Алениными руками, ладонями, под локтями – эти головенки теплые, светлые и темные, эти лица – в веснушках и смуглые, скуластые и испито-бледные, сразу видно, какие богатые, а какие бедные, эти бесконечно шевелящиеся, танцующие в воздухе ручки, плечики, гусиные, утиные, цыплячьи шейки. Жизнь маленькая, теплая, крохотная, трепещущая: крылья бабочки. Ах, бабочка-то мертва, уже под стеклом в песочнице: в секрете. А вот другая летит. Над песочницей. Над песком. Над временем. Живая.

– Тетя, поймай нам бабочку!

– Не смогу… Пусть летает – свободная…

Улыбалась. Обнимала их. Обнимали ее. Ее колени. Ее ноги. Хватались за юбку. Теребили. Смеялись беззубыми ртами, розовые десны показывая.

– Я люблю вас, – говорила Алена всем, а брала на руки только одного.

Рыжего, того, грубияна. Рыжий гудел ей в ухо:

– Тетя, а у тебя детки есть?

– Есть, – кивала Алена. – Вы все мои.

– Не твои! – кричал рыжий и бился, как рыба, у нее в руках. – У нас свои мамки! Уди ассюда! Пусти! Уди!

– У меня сына в тюрьму посадили, – беззвучно сказала Алена, и губы ее дрожали.

Солнце насквозь просвечивало грязный песок в кривой, корявой песочнице.

Алена присела на корточки, опустила рыжего пацана в песочницу.

Перед ней встала тьма. Втянула ее в себя.

И она не слышала, как визжали живые дети, как свистел мертвый ветер и пересыпал мертвый песок, как кричал женский высокий голос:

– «Скорая», «Скорая», скорей! Женщина сознание потеряла! Упала на улице! Да, здесь лежит, записывайте адрес, быстрей!

ПАЛАТА

Уже не вставала.

В палату вошла маленькая толстенькая санитарка Лиза из Толоконцева. Лиза была еще не старуха, но как старуха: шепелявила, охала, с трудом передвигалась на ножках-кеглях. Лиза, самая добрая нянечка в больнице. Остальные грубили, ворчали, шепотом матерились.

Лиза держала в руках судно.

– Ну как, сделаем дело-то?

Алена медленно повернула голову. Тускло поглядела на санитарку.

– Спасибо. Не хочу.

– Да врать-то, – беззлобно сказала Лиза. – Давай аккуратненько.

Алена лежала безучастно. Лиза подоткнула под нее одеяло.

– Ишь, капризная. Не хочу! А если не хочу, укол вкачу!

Лиза вышла, переваливаясь с боку на бок, как утка, шаркая тапочками.

Алена проводила ее глазами. «Старая, а ходит как беременная, впереди живот несет», – тоскливо подумала она про Лизу.

Соседки по палате молчали, спали. Одной, Лидии Викторовне, недавно исполнилось восемьдесят семь, к ней приходили сын с женой, принесли пирогов и банку домашнего яблочного сока. Она спала, закинув лицо, раскатисто храпела. Другая, Мария, даже в постели лежавшая в черном, как апостольник, платочке, все время молилась. Она молилась бесконечно, и днем и ночью: Алена проснется, а Мария сидит на кровати и шепчет, молится. Когда не молилась – она ела, спала и принимала назначенные врачом процедуры. Мария была ходячая, а Лидия Викторовна и Алена – лежачие. Поэтому они просили Марию: принеси то, помоги это. Мария любую просьбу послушно выполняла.

Спала Мария неслышно, как мышка. Всегда вверх лицом.

«Лежит как в гробу». Алена горько посмотрела на бледное, в морщинах, лицо Марии, на сложенные на груди руки.

Лидия храпела недуром. Мария лежала тихо. Сердце билось все реже. Голова кружилась, в ушах шумело. Потом раздался легкий звон. Звон перешел в тяжелый, неистовый. Голова Алены раскалывалась от звонкого ужаса.

Алена не видела: Мария проснулась и сидит на кровати, смотрит во все глаза на Алену. Не сводя с Алены глаз, продевает руки в рукава халата. Туже затягивает на лбу черный платок. Семенит к двери. Выбегает в коридор. Кричит тонко, истошно: