— И убью, — не оборачиваясь, бубнил Сашка.
— Может быть…
— Когда же ты патроны разрядил?
— Когда ты дрых.
— Не спал я. Минутки не спал.
— Храпел даже. А во сне тебе снилось, что ты не спишь.
— Сволочь ты, Трофим.
— Как знать, — Трофим достал папиросы, долго выбирал целую меж измятых в драке.
— Точно, сволочь.
— Как знать…
— Все… равно… убью, — заикаясь, выговорил Попов. Его бил озноб, каждая мышца дергалась, выплясывая по-своему, и от этого то одно, то другое плечо подпрыгивало. Задеревенели мышцы бедер, живота, а ребра свело, словно от холода, вздохнуть было больно. Впервые в жизни Сашка тревожно слушал свое сердце. И раньше после бега или тренировки он чувствовал, как оно учащенно и усиленно бьется, иногда оно подкатывало будто к самому горлу, но чтоб ныло — такого не случалось. А сейчас оно казалось тяжелым, неповоротливым комом, вроде бы даже скулило или выло по-собачьи, и поэтому глухая, как дебри, тоска охватывала душу. Аж слезы навертывались на глаза.
Боясь расплакаться от жалости к себе, от тоски и злости, Сашка зачерпнул ладонью холодной воды из реки и плеснул в лицо. Судорога пробежала по телу. Он вскочил, обхватил плечи руками, сжался, как мог, и побрел вверх по косогору, к избушке, оскальзываясь, припадая на бок.
Ему невольно представилось, как он выглядит со стороны: скрюченная, тощая, облепленная мокрой одеждой фигурка, жалкая и смешная. Тогда сделалось еще горше, хоть и казалось, уж будто горше и быть не может.
Противно скрипел о голенище спустившийся отворот резинового заколенного сапога.
Тут Лазарев крикнул вслед, подхохатывая:
— Ну, где же твой алмаз?
Сашка остановился, пробурчал непотребное и медленно-медленно пошел на Трофима.
Попова напрочь вывело из себя шутливое настроение Лазарева. Тот забавлялся, посмеивался, будто в игре, перебегая от дерева к дереву, дразнил, будучи уверен, что Сашка ничегошеньки ему не сделает. Какие, к черту, шутки, когда речь шла о потерянных, буквально выброшенных деньгах! И каких! С новой силой вспыхнула злобная ненависть к Лазареву, вздумавшему распорядиться его, Сашкиной, судьбой. Благодетель — выбросил алмаз в реку! Мол, раз не согласен сдать, пусть никому не достается.
Лазарев продолжал кричать:
— А ты нырни! Речка-то неглубокая. Ну, нырни! Зверем бросался Сашка на Трофима. Но тот увертывался.
Так шло, пока они не выбежали на склон, где на каменной осыпи чудом держалась корявая сухостойная лиственница, старая-престарая. Распластав корни-щупальца далеко в стороны, дерево вымахало метров на двадцать вверх. Но то ли иссякли силы у самой лиственницы, то ли ветры порвали корни — дерево зачахло, едва держалось. В азарте бега Трофим бросился к сухостоине. Отчаявшись его догнать, Сашка схватил полупудовый камень и что достало сил метнул его в Лазарева, поскользнулся…
Когда он поднялся, все было кончено. Державшаяся еле-еле лиственница рухнула, придавив стволом Трофима. Но ведь Сашка, бросив камень, почувствовал — попал, и лишь потом лиственница упала на Лазарева?! То, что увидел Попов, ошеломило и потрясло его: из-под ствола торчало нечто бесформенное, окровавленное, и пятна крови виднелись на камнях рядом.
Он попятился от изуродованного тела. Мысль, подобная слепящей тьме: «Я убил его… Я…» — заставила Попова отступить еще и еще. А потом он ринулся вниз, и трусливый страх перед содеянным руководил им во всех остальных поступках. То была не боязнь ответственности, наказания, которые в глубине души принимались как нечто безусловное. То было ощущение именно жути свершившегося: Трофим, пусть искренне ненавидимый в те секунды, но живой человек, от одного его, Сашкиного, движения стал камнем среди камней. Его можно резать и рубить, закопать или сжечь — ему все едино, как голышу на осыпи.
10
Попов, очнувшись от воспоминаний, шало огляделся.
Инспектор все еще никак не мог снять шлем.
Сашка уперся взглядом в спину удалявшегося от них пилота. Никогда еще люди не относились к нему со столь явным презрением.
— Правда, убил… — прошептал Попов.
Инспектор расстегнул, наконец, ремешок шлема и снял его. Пионер Георгиевич был поражен признанием Сашки не меньше, чем сам Попов. Малинка знал их обоих — и Попова, и Лазарева, — хорошие парни, работяги. Да… Сашка-заводила ему, честно говоря, нравился больше, чем сдержанный, ровный Лазарев. И вот на тебе.
— Зачем было меня спасать? Зачем?! Малинка молчал.
— Что ж не спрашиваете, как все было?.. — сказал с тоской Сашка.
— Жду.
— Чего?
— Когда сам расскажешь.
«Э-э, — додумался тут Сашка, — да ведь про алмаз-то никто не знает. И не узнает никогда! Валяется он на дне реки меж камушков. Лежит и молчит! Кто о нем расскажет? Кто его видел у меня, кроме Трофима? Никто. Никто! Валяется на дне алмаз и молчит. Сколько их в этой реке валяется! Лежат, молчат. И я буду молчать! А драка? Трофима я не спасу. Себя — может быть».
— Бил Трофим меня. Вот посмотрите! — Сашка засучил рукав и показал лиловый синяк на предплечье. — Бил, понимаете?
— Давай по порядку, — сказал Малинка, подумав: «Либо ты, парень, основательное дерьмо, либо дурак».
Сашка придвинулся поближе к инспектору, растопырил руки, вытаращил глаза и начал вдохновенно врать.
Столь разительная перемена в поведении Попова не ускользнула от инспектора. Но Сашка, занятый выдумкой о глупой драке из-за подстреленных копалят, не заметил чуть прищуренных век Пионера Георгиевича, его ставшего более напряженным взгляда.
Живо, в лицах проиграв перед старшим лейтенантом историю неожиданно вспыхнувшей ссоры, Сашка с некоторым торжеством даже сказал:
— Вот так оно и произошло… все.
Не веря уже окончательно ни одному слову про причину драки, инспектор не находил никакого реального объяснения поведению Попова. Смущали инспектора и некоторые детали в версии Попова — их тут же не выдумаешь, очень уж точны, жизненны. Не вязался рассказ Сашки о зачинщике драки Лазареве с тем, что говорили о Трофиме шофер Потапов, паромщик Назарыч. Однако, с другой стороны, и сам он, Малинка, думал о Попове совсем иначе.
Нужно было время, чтоб Сашка понял нелогичность своего поведения. И самому Малинке необходимо было разобраться в рассказанном и сказанном Поповым до импровизации.
— Пионер Георгиевич… — тихо сказал Сашка.
— Что, Попов?
— Не верите вы мне…
— Догадался?
— Я вор. Только доказать этого уже не смогу.
— Рассказывай все сначала. — Инспектор сел и достал папиросы. — Закуришь?
