Читаем без скачивания Дальше фронта - Василий Звягинцев

Зато полным успехом завершился визит к четвертому, точнее, к четвертой. Мадам Грета Лурье доходила в тюремной больнице, тоже от запущенного рака. Хорошо и давно знакомая ему женщина, некогда популярная журналистка левого толка, корреспондентка многих местных и зарубежных журналов и газет, которую лично Григорий Львович пять лет назад с превеликим трудом засадил в тюрьму за шпионаж в пользу сразу нескольких арабских королевств и эмиратов.

Из беседы с тюремным врачом, который по совместительству подрабатывал на контору Розенцвейга, Григорий Львович узнал, что пациентка долго лечилась совсем от другого, и лишь месяц назад ей был поставлен правильный диагноз, «рак позвоночника с обширными метастазами практически во все жизненно важные органы». Прогноз понятен, срок кончины – в пределах недели.

– Что самое странное, – откровенничал врач, – она практически живой труп уже…

Розенцвейг подивился, сколь точно, хотя и неумышленно, выразился медик.

– …сидит исключительно на сердечных средствах и наркотиках, но выглядит вполне прилично. Отчего мы и не могли так долго сообразить, что с ней. От неврита лечили, остеохондроза…

– Она свой диагноз знает? – перебил его Розенцвейг.

– Женщина умная, догадывается, раз мы ей промедол и морфий без ограничений даем. Но разговор на эту тему до сих пор не заводила. Кремень баба. Ты к ней по какому вопросу?

– Естественно, по служебному. Как женщина, она не в моем вкусе… А тебе какая разница?

– Дело в том, что она недавно подала прошение о замене ей по состоянию здоровья тюрьмы на домашний арест. Мы дали заключение, что не возражаем. Вот я и подумал, что ты сам приехал, чтобы сообщить об отказе. Если да, то не нужно. Скажи, что решение положительное, на днях отпустите… Все равно не доживет, так хоть проведет последние часы в приятных ожиданиях…

Адлер об этом факте не доложил, очевидно, по его каналам информация еще не прошла.

– Так и сделаем. Оно бы и вправду можно было. Я завтра похлопочу.

– Да смысла нет. Это ей на дому нужно госпитальную палату разворачивать, сиделок и врача приставлять. Ради пары дней не стоит. Пусть уж у нас ждет и надеется…

Войдя в палату-камеру, Розенцвейг понял, что врач прав. Оборудована она была ничуть не хуже, чем комната в приличном хосписе, вряд ли дома умирающей будет лучше, да и есть ли он у нее вообще, свой дом? Семьи и детей Грета не завела, в бесконечных разъездах журналистка вполне обходилась отелями и многочисленными любовниками, собственная квартира у нее если и была, так, скорее всего, продана.

Сидеть ей, если б не болезнь, еще долгих семь лет, а откуда взять денег на тюремный ларек? Все ее банковские счета были арестованы по решению суда.

И выглядела мадам Лурье на самом деле удивительно прилично. Похудела, конечно, но не катастрофически, как предыдущий клиент, по-прежнему пытается следить за собой, причесана, в меру подкрашена. Стол завален книгами и журналами, работает телевизор, показывая вечерние новости.

Больная полулежала в ортопедическом кресле с электрическим управлением, курила длинную тонкую сигарету, судя по запаху – с гашишем.

– Какая неожиданная встреча! – воскликнула слабым, но все еще мелодичным голосом Грета, увидев своего старого врага.

Впрочем, почему врага? Всего лишь более удачливого партнера в рискованной игре. Ничего личного. Поприветствовала его взмахом руки с зажатой в пальцах сигаретой. Длинный столбик пепла отломился и упал ей на колени.

– Реб Гирш пришел насладиться окончательной победой? Или остались непроясненные эпизоды, и он боится, что они уйдут со мной в могилу? Ничего я говорить не стану! Мне это незачем, а тебе будет прощальный щелчок по носу. А могу и сказать, – вдруг изменила она настрой, – тоже в качестве прощального подарка. Ты работал со мной честно, все обещания исполнил. Чего ты хочешь? Номера счетов в швейцарском и московском банках, которые вы не нашли? Имя настоящего египетского резидента, которое вы из меня так и не вытянули?

Они, трефные свиньи, обещали вытащить меня из тюрьмы в первые три года и заплатить по миллиону за каждый отсиженный год, а я сижу уже пять… Так здесь и подохну. Хотя с деньгами не обманули, адвокат на свиданиях регулярно показывает мне баланс. Могла бы выйти богатой невестой… – Журналистка хрипло расхохоталась, и стало видно, что дозу наркотика она приняла порядочную, оттого и несет все это, и боли пока не чувствует.

– А ты меня за это отпустишь домой. Зачем вам умирающая старуха? Вреда от меня теперь никакого, а взамен вы получите в руки настоящую вещь…

– Какая же ты старуха, Грета? Тебе ведь только-только сорок?

– Правильно, сорок. Все ты помнишь, реб Гирш. И старухой я точно не буду. Единственный способ не стариться – умереть молодой. Так говори, отпустишь? Хочешь курить – кури, я разрешаю. Вот выпить не предложу, нету. Я теперь только так, – она жестом изобразила укол в вену. – Неплохо, но я бы лучше виски выпила или коньяку…

Розенцвейг знал ее вкусы, попивала она в свое время прилично. Он вытащил из внутреннего кармана обтянутую кожей фляжку, протянул журналистке.

– Пей. Настоящий армянский «Двин», прямо из России.

Грета схватила фляжку дрожащей рукой, сделала несколько жадных глотков. Рыжая жидкость из уголков рта пролилась на грудь.

– Видишь? Почти не проходит уже. Спазм пищевода. Но все равно спасибо, пять лет не пробовала. Нектар! Ты мне оставишь? Я потихонечку буду, через соломинку.

– Какие разговоры, – кивнул Розенцвейг, закуривая. – Отпустить – не проблема. Утром распоряжусь. Только куда тебя перевозить? Дом у тебя есть? И с таким уходом, как здесь?

– Нет дома, – пригорюнилась Грета. – Но я скажу адвокату, он снимет виллу на берегу моря. Буду засыпать под шум волн…

– Пусть снимает. Сразу и переедешь. Но сначала поговорим… Мне твои тайны не очень и нужны, я за другим пришел. Хотя если скажешь – не откажусь. Пригодится… Я тебя перевербовать хочу…

Журналистка снова расхохоталась, закашлялась, схватилась за грудь. Долго старалась отдышаться.

– Перевербовать! Да тебе лечиться нужно не меньше, чем мне. Ты сумасшедший, реб Гирш? Я хорошо, если месяц проживу… Врачи меня обманывают, но я-то чувствую.

– Сколько кто проживет, один Яхве знает. Русские говорят, господь всем дарует жизнь вечную, но никому не обещает завтрашний день. Так вот, я тебя хочу завербовать как раз для жизни вечной…

Грета воззрилась на него в немом изумлении, потом выразительно повертела пальцем у виска.

– Точно, реб Гирш, довела тебя твоя работа. Иди, сдавайся врачам.

– Немного погожу. Лучше выслушай…

Рассказ привел Грету в неописуемый восторг. Она неоднократно перебивала Розенцвейга вопросами, несмотря на ее состояние, точными и уместными, моментами радостно смеялась и хлопала в ладоши, что, конечно, вызывалось ее эмоциональной неадекватностью, но разум оставался ясен. Благодаря наркотикам – даже несколько обострен.

– Вот это будет приключение, так приключение! Достойное завершение журналистской карьеры! А как это можно описать!

– А кто читать будет? – попытался охладить ее пыл Григорий Львович.

– Придумаем. Куда есть вход, должен быть и выход. В крайнем случае ты вынесешь и опубликуешь здесь. Тоже эффектно. Конечно, я согласна, не представляю, какой репортер отказался бы? Признаться, мне в этой тюрьме порядочно надоело… – Она кокетливо передернула плечами, и непонятно было, какую тюрьму она имеет в виду, реальную или собственное разваливающееся тело.

– Да еще и интрига интересная намечается, – сразу уловила она суть предполагаемого противостояния, или, точнее, конфликта интересов участвующих в проекте сторон.

– Слушай, Гирш, а зачем тянуть? Сколько мне еще мучиться? Давай я сегодня и решу этот вопрос…

– Вот это – лишнее. Потерпи немного, вдруг еще поправишься… – сказал он это чисто машинально, по извечной человеческой привычке утешать умирающих. Да и порыв Греты его несколько даже напугал, как всякая суицидальная экзальтация.

– Ох, не надо меня смешить! Поправлюсь! Вот кончится действие морфия, и так меня начнет крутить и грызть изнутри… Чтоб тебе такого никогда не узнать. Нечего мне ждать! Говори, что и как я там должна делать?

Розенцвейг подумал, что и на самом деле, незачем отговаривать. Кто знает, сколько еще продлятся ее мучения. Вот только…

– Понимаешь, Грета… А вдруг христиане правы, и самоубийцы туда не попадают?

– Куда же еще они могут попасть? Или там есть отдельная территория, концлагерь, внутренняя тюрьма?

– Не знаю, не проверял. Но если загробный мир оказался правдой, правдой может быть и многое другое. Так что повторяю – не спеши. А действовать, когда попадешь туда, следует так…

Глава восемнадцатая

Ступив на почву Земли обетованной, Вадим испытал ностальгическое чувство. Все же приятно вновь очутиться там, где пережил столь много интересного и судьбоносного. Разумеется, большинство здравомыслящих, «положительных», как принято выражаться, людей предпочли бы держаться от подобных приключений подальше. Да и всегда так было, лишь малая часть человечества способна находить радость и удовольствие в событиях, сулящих тягот и смертельного риска несравненно больше, чем реальной выгоды.