здесь — оскорбление человека.
— Что, и мужиков тоже? Ну не знаю… — усомнилась Тамара Сергеевна, потом снова вернулась к дочке: — Боюсь я за неё.
— Она у тебя самостоятельная: работает, второе образование получает…
— Я ей всё это говорила: второй диплом будет — точно не пропадёшь, а сама не верю, что это — главное. Самый важный и самый страшный для женщины вопрос — вопрос возможного одиночества. Одиночество — это такое паскудство!..
Женщины замолчали, они сидели в тишине, нарушаемой лёгкой музыкой, и почти одни: народу в полдень было ещё совсем мало. Бутылку «Мартини» они лишь слегка начали. Надя ждала, потом Томочка продолжила:
— Мне многие говорили, что я неправильно воспитываю: только всё для неё и делаю, из сил выбиваюсь, чтобы у неё было не хуже, чем у других. Может, они и правы, но пойми и меня: кроме неё у меня никого… Не знаю, можешь ли ты это понять — не теоретически, а кожей ощутить. У тебя и дети, и муж, и сестра, и родители, слава Богу, живы, а у меня только дочь…
— Вот Катенька тебе внуков нарожает, и опять у тебя жизнь закрутится заботами и радостью.
— Не знаю. Мне иногда дикая мысль приходит, что нельзя жить только для детей: для них это вредно. Вообще, жить по чувству долга, жить по чужим лекалам, жить только для других — глупо. Мать, бросающая своего ребёнка, мне непонятна и неприятна. Но жизнь даётся человеку только раз, чтобы он прожил её для себя… А я — то маму боялась расстроить, то ребёнка ущемить. Я разрывалась между своим счастьем и дочерью, я жертвовала собой ради неё, а теперь вот прихожу к мысли, что одинокая женщина — неполноценная мать.
— Не наговаривай на себя, ты — хорошая мать: одна дочку подняла, да ещё в какие тяжёлые годы. Но в чём я согласна с тобой, так это в том, что чрезмерное чувство долга может быть разрушительным. Встречала я, очень давно, такого субъекта с гипертрофированным чувством.
Так бывает, что разговаривают два человека, всё слышат, но откликаются особенно остро только на то, с чем перекликаются их собственные воспоминания. А Тамара снова вернулась к своей боли:
— Я помню, как мама с благими целями беспардонно вмешивалась в мою жизнь, поэтому я не хочу вести себя с дочерью так же. А как помочь, не вмешиваясь, я не знаю… После выпускного бала она казалась мне такой чистой и наивной, что мне было непонятно, почему она тянется к парням, которые ногой открывают двери, которые притягивают взоры наглым поведением и от которых все шарахаются.
— Извечная проблема восторженных женщин: душа стремится ввысь к светлому и чистому, а тело тянется к земному.
— Как ты деликатно выразилась. А если проще, то будет точнее: ждёт принца, а льнёт к самцам… Она по-прежнему ласковая и добрая, но стала насмешливо-циничной. А главное — в её цинизме нет злобы, а есть безразличие.
— Тамара, не знаю, что тебе сказать. У меня и сестры всё по-другому, а суть одна: мы тоже многого не понимаем в своих детях. Мы с Таней часто говорим — поговорим, поговорим, да так ни к чему и не придём.
За окном уже смеркалось. Тамара столько всего сокровенного открыла подруге, что у Нади возникло сложное чувство: и благодарность за доверие, и неловкость от проникновения в семейные тайны, и чувство какой-то виноватости за то, что у неё всё хорошо, а у Тамары всё не так. И это сложное чувство породило желание встречной откровенности. Тамара же, выплеснув все свои тревоги и облегчив перед подругой душу, решила переключить разговор:
— Надя, ты — молодец: это я рано замуж выскочила, а ты торопиться не стала и дождалась своего счастья.
— Сама-то я так не считаю. Да, у меня всё хорошо, как хорошо у всех, у кого хорошо, но могло быть как в сказке, но опоздала я с замужеством — надо было задолго до тебя…
— Как задолго?.. Ты же в те годы вовсе не собиралась.
— Да, не собиралась. Я прошла мимо своей сказки, а когда вернулась, дверь уже закрылась.
Тамара внимательно посмотрела на подругу, но ничего не поняла. Немного подумав, она повторила свои сомнения:
— Но в те годы, насколько я помню, у тебя и мыслей таких не было.
В её словах сквозили удивление и вопрос, но Надя не отвечала, а только отпила от бокала, тогда Тамара решилась ещё спросить:
— А что, был претендент на твою руку?
— Не просто на руку, а на всю мою жизнь…
— Я его знаю? Или ты нам его не показывала?
— Нет, не показывала.
— Боялась, что лучшие подруги уведут? — рассмеялась Тамара. — Впрочем, у такой, как Надюшка, разве уведёшь!
— Нет, не боялась: все мои знакомые по нему лишь бы небрежным взглядом скользнули, его надо долго изучать.
— И сколько ты его изучала?
— Три года… почти.
Тамара с недоверием посмотрела на Надю, потом посмотрела на бутылку — сколько оттуда махнула Надюшка, потом, расплывшись в улыбке, вкрадчиво спросила:
— За три года, поди, столько всего было… А ну-ка расскажи.
— Так много всего было… и не было ничего.
— Это как?..
— Это — когда ничего не было, а всю жизнь это «ничего» вспоминаешь.
— Но ведь что-то было, если ты до сих пор вспоминаешь: верно, столько событий, страстей и измен! Что же так запомнилось на всю жизнь?
Надя ответила не сразу, вероятно, что-то долго перебирала в памяти, наконец сказала:
— Его признание в любви и единственная ночь с ним.
Тамара на несколько секунд замерла от неожиданных слов, затем изумлённым голосом произнесла:
— Надя, или я ничего не понимаю, или ты… притворялась раньше — я столько раз в те далёкие годы слышала твои требования к мужчинам, что никак не могу искусство в постели поставить в один ряд с теми достоинствами, которыми, по твоим словам, должен был обладать твой избранник.
— Если я расскажу тебе про эту удивительную ночь, ты всё равно не поверишь и скажешь, что такого не бывает, или сочтёшь меня… — Надя запнулась и не знала, как закончить.
— Ну ладно, а что за объяснение в любви было? Как в песне: миллион алых роз? Или он спел серенаду?
— Не было ни роз, ни серенады… Не мучь меня: я не смогу найти таких слов, чтобы объяснить: для этого надо рассказать все три года, а вспоминать всё мне уже не по силам.
— Как вы расстались? Опять какие-нибудь чудеса?
— Нет, всё банально просто: я отвлеклась ненадолго и
