еще одна опора царю. Государю нужны вольные, хозяйственные люди.
Достав заранее написанное письмо к атаману Зимину, которое я хотел отправить из Москвы, я протянул его старцу. Думаю, что люди Елисея не хуже справятся с курьерской работой.
— Вот, передашь атаману Зимину. Это моя личная порука. С ней перед вами двери откроются.
Он осторожно взял грамоту.
— Ты, барон, плату предложил посильнее денег. Ты доверие предложил.
— Оно того стоит.
В ответ Елисей полез за пазуху и протянул мне небольшой кожаный мешочек.
— Тут трава та, что тебя на ноги ставила. Коли опять прихватит — заваривай. И вот, — он вложил мне в ладонь гладкую деревянную пластинку с тремя переплетенными линиями. — Это наш знак. Отсюда и до самой Москвы, на любой нашей заимке, он тебе что государев указ. Помогут, укроют, коня свежего дадут. Без лишних слов.
В моей руке лежал теплый, отполированный сотнями прикосновений кусок дерева — какой-то своеобразный ключ к тайному сообществу, живущему по своим законам. Прощались мы уже полноправными союзниками.
Два дня форсированного марша по осеннему бездорожью стерли последние остатки благодушия, подаренного нам стоянкой у староверов, и снова превратили нас в единый, упрямо ползущий на север механизм. К исходу вторых суток, когда на горизонте показались стены уездного города N, корпус дошел до черты. Лошади хромали, люди валились из седел от усталости. Двигаться дальше без ротации и отдыха — гиблое дело.
Мои требования к местному воеводе, Салтыкову, диктовала суровая необходимость. Я провел быстрый «аудит» состояния корпуса и выставил три неотложных условия: немедленно предоставить всех городских кузнецов и коновалов для ремонта конского состава; выделить двести лучших строевых лошадей для замены обессиленных в моем гвардейском эскадроне; обеспечить весь корпус качественным фуражом на три дня пути.
Князь Салтыков, осанистый боярин с проницательными глазами и слишком уж вкрадчивой улыбкой, встретил меня с распростертыми объятиями. Он клялся в верности Государю, сочувственно цокал языком, глядя на моих изможденных драгун, и бил себя в грудь, обещая исполнить все в лучшем виде.
— Ради государева дела, генерал, не изволь беспокоиться! Все будет исполнено! — гремел он на пиру, который закатил в мою честь.
И он сдержал слово. С дьявольской, издевательской точностью. К вечеру в наше расположение действительно прибыли кузнецы — деревенские самоучки, отродясь не видевшие ничего сложнее крестьянской косы. На драгунских коней они смотрели с суеверным ужасом, а выкованные ими подковы годились разве что для сувениров. Лучшие же мастера, как мне доложили, «внезапно слегли с хворью». На площадь пригнали двести лошадей — пеструю толпу заморенных крестьянских кляч, способных одним своим видом вызвать у кавалериста слезы. А фураж, сваленный у наших обозов, оказался щедро сдобрен сырым, прелым зерном — верный способ за сутки угробить пищеварение у половины конского состава.
Глядя на результаты этой «бурной деятельности», я ощутил, как внутри поднимается гнев. Мне надо на всех порах мчаться в Игнатовское, а этот хмырь играет в какие-то игры. Салтыков отказал прямо, он исполнил приказ так, что по сути это являлось актом диверсии. Меня загоняли в цейтнот, предлагая выбор без выбора: либо принять его «помощь» и плюнуть на нее, либо увязнуть в долгих, унизительных разбирательствах, теряя драгоценные дни.
Мои размышления прервал Орлов. Появившись в покоях поздно вечером, он начал без предисловий:
— Дело дрянь, Петр Алексеич. Нашел я тут наших друзей-староверов, подворье их тайное. Показал знак, что мне Елисей дал. Разговорились.
Он присел. Выложенная им картина оказалась куда хуже, чем я предполагал. Саботаж князя был неспроста. На его конном заводе в десяти верстах от города стояли три сотни отборных жеребцов, уже проданных по баснословной цене в казну для корпуса князя Голицына. На складах его подельника, купца-старосты, хранились тысячи пудов отборного овса для той же сделки. Мои требования били по его кошельку. Проблема была простой, я мешаю людям играть в бизнес.
— И это еще не все, — понизив голос, закончил Орлов. — Час назад от князя к Голицыну гонец поскакал. С жалобой на твое самоуправство и просьбой «оградить от разорения». Опять же наши друзья это сказали. Тут уж даже не знаю, стоит ли верить…
Вот оно что. Я столкнулся с местным «воротилой», защищающим свою кормушку. Действуя на опережение, он использовал против меня местную администрацию и втягивал в политические интриги. А я его недооценил. А значит, и ответ должен быть на порядок жестче и быстрее, чем я планировал. Стандартные методы не сработают. Придется вскрывать этот гнойник хирургически.
Ночи становились все холоднее. Глядя в темный потолок, я без сна прокручивал в голове варианты, один абсурднее другого. Арестовать воеводу? Все равно что пытаться осушить болото, вычерпав одну кружку воды: он — верхушка айсберга, за ним стоят десятки таких же алчных купцов и приказных, целая система. Силовая реквизиция? Еще хуже — это открытый бунт, который даст Салтыкову идеальный повод объявить меня разбойником. Нет, эту стену лбом не прошибить. Нужно найти в ней трещину и ударить — один раз и со всей силы. Зародившаяся идея мне нравилась.
Утром я действовал так, будто в запасе у меня была вечность. Вместо того чтобы ехать в управу с криками и угрозами, я собрал Дубова, Дюпре, десяток преображенцев, и мы неспешно, под взглядами горожан, направились к приземистому зданию приказной палаты. Внутри уже собрался весь цвет местного общества — чиновники в потертых кафтанах, дородные купцы, — и в воздухе повисла душная атмосфера ожидания. Салтыков, сидевший во главе стола, встретил меня с улыбкой человека, готового к долгой торговле за каждую хромую лошадь.
Я не дал ему начать этот спектакль. Встав в центре залы, я развернул государев указ, и в наступившей тишине мой голос прозвучал сухо и официально. Я не стал зачитывать весь документ, а остановился лишь на одном пункте:
— «…именем нашим и властью, нам данной, дозволяем генералу Смирнову для скорости и пользы сего похода чинить суд, ревизию и дознание по всякому делу, что препоной сему походу станет».
Я сделал паузу, и в этой тишине, пока мой взгляд обводил застывшие лица, улыбка на лице воеводы начала медленно таять.
— На основании сего, — продолжил я, свертывая указ, — объявляю о начале полной ревизии городской казны и всех государевых подрядов, заключенных сей управой за последние три года.
Расчет оправдался. Зал взорвался криками неверия и недовольства. Через пару минут, которые я просто стоял, безразлично поглядывая в оно, шум поутих. Купцы бросали тревожные взгляды друг
