Также оба говорят о неполадках в своих делах: «…мое прямое / Дело тараторит вкось» ~ «…У меня ж, как прежде, дела / Продвигаются. / Всё не так, ни сяк, / Наперекосяк, / Всё никак не получится!» («Если хочешь», 1972 /3; 370 — 371/), «Всё как-то наперекосяк» («Смотрины», 1973; АР-3-58).
Что же касается «Оды», то, несмотря на заявленную цель — воспеть хвалу вождю и тем самым спастись от гибели, — в результате получилось нечто прямо противоположное: «Эпитеты, атрибутирующие Сталина, обладают ярко выраженной отрицательной коннотацией: хитрые, тревожно, гремучие, жадный, хищный, хмурый…»[2997]. Более того, в «Оде» трижды повторяется число «шесть» (два раза в явном виде — «шестиклятвенном», «шестикратно» — и один раз в скрытом, что в итоге образует «число зверя» — 666), а также зашифрованы слова «Иосиф Сталин» и «черт»: «Перед нами поэтический шифр. Уже четвертая строка “Оды” взрывается свистящей анаграммой имени ИОС-И-/Ф/.
Когда б я уголь взял для высшей похвалы
для радости рисунка непреложной я б воздух расЧЕРТил на хитрые углы И ОСторожно, И тревожно чтоб настоящее в ЧЕРТах отозвалОСЬ в Искусстве с дерзОСтью гранИча, я б рассказал о том, кто сдвинул мИра ОСЬ СТА сорока народов чтя обычай
я б поднял брови малый уголок
и поднял вновь и разрешил ИНаче…
<…>
В пятой, шестой, седьмой, восьмой и десятой строках вновь:
ОСЬ — И-ОС-И — И-ОСЬ — СТА… Л ИН.
Слово «черт» в «Оде» зашифровано шестикратно (и, значит, тоже сознательно): расЧЕРТил — ЧЕРТах — оТца РеЧЕй упрямых — завТра из вЧЕРа — ЧЕРез Тайгу — ЧЕм искРенносТь»[2998] [2999] [3000].
А Игорь Фролов отмечает связь строк «Я б в несколько гремучих линий взял / Всё моложавое его тысячелетье» с «Откровением Иоанна Богослова» (20:2–3): «Он [Ангел] взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет; после же сего ему должно быть освобожденным на малое время»94 («гремучих… взял» = «взял дракона, змия»; «его тысячелетье» = «его на тысячу лет»; «взял… его» = «заключил его»).
Сравнение советской власти с чертом или дьяволом характерно и для Высоцкого: «А черти-дьяволы, вы едущих не троньте!» («Горизонт», 1971; АР-11-121), «Мы в дьявольской игре — тупые пешки» («Приговоренные к жизни», 1973; АР-6-100), «В аду с чертовкой обручась, / Он, может, скалится сейчас. <…> Он, видно, с дьяволом на ты» («Вооружен и очень опасен», 1976; АР-6-178, 180), «Все рыжую чертовку ждут / С волосяным кнутом» («Ошибка вышла», 1976; АР-11-38) и др.
Добавим еще, что черновой вариант «Оды»: «Да закалит меня той стали сталевар» (с. 499), — напоминает песню «Летела жизнь» (1978), где речь идет о сибирских лагерях: «Нас закаляли в климате морозном», — и от него протягивается смысловая цепочка к наброску, появившемуся в декабре 1936 года: «А мастер пушечного цеха, / Кузнечных памятников швец, / Мне скажет: “Ничего, отец, / Уж мы сошьем тебе такое…”», — который, в свою очередь, отсылает к стихотворению «Сохрани мою речь навсегда..»(1931), где присутствует обращение к вождю: «Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе».
Вот эту железную рубаху и собирается «сшить» поэту «кузнечных памятников швец» (он же — «стали сталевар»)95.
Позднее такую же железную рубаху «сошьют» Высоцкому: «И железные ребра каркаса / Мертво схвачены слоем цемента, — / Только судороги по хребту». И «сшил» ее тот же «кузнечных памятников швец». Поэтому песня называется «Памятник» (1973). Отметим заодно параллель с «Балладой о гипсе» (1972): «Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе» ~ «И клянусь, до доски гробовой / Я б остался невольником гипса. <.. > И по жизни я иду / загипсованный».
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
А описание массовых репрессий в песне «В младенчестве нас матери пугали…» (1977): «А мы пошли за так на четвертак, за ради бога, / В обход и напролом и просто пылью по лучу. / К каким порогам приведет дорога? / В какую пропасть напоследок прокричу? <.. > А сколько нас ушло на север по крику, по кнуту! <.. > Мы здесь подохли — вон он, тот распадок» (АР-7-64), — заставляет вспомнить «Стихи о неизвестном солдате» (1937), посвященные той же теме: «Миллионы убитых задешево / Протоптали тропу в пустоте» («мы пошли» = «протоптали тропу»; «за так» = «задешево»; «В какую пропасть» = «в пустоте»; «А сколько нас <.. > подохли» = «Миллионы убитых»).
Если у Мандельштама «будут люди холодные <.. > холодать», то у Высоцкого «ветер дул, с костей сдувая мясо / И радуя прохладою скелет».
В первом случае автор говорит о себе: «И в своей знаменитой могиле / Неизвестный положен солдат», — и во втором будет высказана аналогичная мысль: «И мерзлота надежней формалина / Мой труп на память схоронит навек».
Кроме того, «аравийское месиво, крошево» из стихотворения Мандельштама встретится в «Королевском крохее» (1973) Высоцкого: «Названье крохея — от слова “кроши”, / От слова “кряхти” и “крути”, и “круши”». Здесь король заставил всех играть в «потрясающий крохей», а в «Неизвестном солдате» он был назван «гением могил». В обоих случаях речь идет о тотальном терроре[3001].
А мотив «Протоптали тропу в пустоте» перейдет в стихотворение «В лабиринте» (1972): «И долго руками одну пустоту / Парень хватал», — где греческий миф о нити Ариадны служит метафорой советской действительности. Однако у Мандельштама Греция противопоставлена советским реалиям: «Там, где эллину сияла / Красота, / Мне из черных дыр сияет / Срамота [то есть тот же «государственный стыд» из стихотворения «Чтоб, приятель и ветра, и капель…». — Я.К.]. <…> По губам меня помажет / Пустота…» («Я скажу тебе с последней прямотой…», 1931).
Применительно к теме казни будет уместно процитировать также «Египетскую марку» (1928) Мандельштама, где дается описание сцены одного из самосудов, типичных для 1917 года: «По Гороховой улице с молитвенным шорохом двигалась толпа. <…> там выступали пять-шесть человек, как бы распорядители всего шествия. Они шли походкой адъютантов. Между ними — чьи-то ватные плечи и перхотный воротник. Маткой этого странного улья был тот, кого бережно подталкивали, осторожно направляли, охраняли, как жемчужину, адъютанты.
Сказать, что на нем не было лица? Нет, лицо на нем было, хотя лица в толпе не имеют значения, но живут самостоятельно одни затылки и уши.
Шли плечи-вешалки, вздыбленные ватой, апраксинские пиджаки, богато осыпанные перхотью, раздражительные затылки и собачьи уши. <.. >
Тут была законом круговая порука: за целость и благополучную доставку перхотной вешалки на берег Фонтанки к живорыбному садку отвечали решительно все. Стоило кому-нибудь самым робким восклицанием прийти на помощь обладателю злополучного воротника, который ценился дороже соболя и куницы, как его самого взяли бы в переделку, под подозрение, объявили бы вне закона и втянули бы в пустое карэ. Тут работал бондарь-страх».
Последняя строка явно напоминает «Грифельную оду» (1923): «Здесь пишет страх, здесь пишет сдвиг». А бондарь, то есть ремесленник, является предшественником «кремлевского горца», который «как подкову, дарит за указом указ», и «мастера пушечного цеха» из наброска 1936 года.
Согласно комментарию Олега Лекманова: «…стоит отметить похожесть, взаимозаменяемость того, кого ведут топить и тех, кто ведет топить. У жертвы — “ватные плечи и перхотный воротник”, у палачей — “апраксинские пиджаки, богато осыпанные перхотью” и “плечи-вешалки” (в последнем слове, возможно, актуализируется зловещее значение — “вешать”)»[3002] [3003] [3004].
