Профессор одного из трех калькуттских университетов, образованный шестидесятилетний человек абсолютно современных воззрений, однажды не пришел на условленную встречу. Дал он о себе знать лишь через десять дней — и появился с головой, обритой наголо.
Ему не пришлось долго объяснять: это был не вызывавший сомнений знак, что умер кто-то из его родителей, и он, как старший из живых сыновей, должен совершить заупокойный обряд, так называемую шраддху. Тут же он и сам подтвердил мое предположение.
— Я тогда не смог прийти, у меня умер отец, — сказал он и провел рукой по бритой голове. — Разумеется, все это мне уже чуждо, но, сами понимаете, пришлось. Что сказали бы члены нашей семьи?
Эта семья, как я сам через несколько дней убедился, посетив его дом (что, разумеется, было связано с новой аддой), состояла из трех младших братьев (все они учителя). Их взгляды явно не более старомодны, чем у их старшего брата. Но ведь есть и более дальние родственники, а у брахманов, каковым был и этот профессор, всегда найдется в семье и несколько правоверных, которые стали бы порицать пренебрежение старыми обычаями. Так многих индийских традиций подчас придерживаются и люди, которые давно уже внутренне от них отрешились.
Как и везде в мире, быстрее всего в Индии меняется облик младшего поколения. По внешнему виду девушек это не так заметно, они продолжают носить традиционные красивые сари, но на мужчинах перемены видны сразу. Я имею в виду не длинные волосы, бороду и усы, какие носят молодые европейцы или американцы. Этим у себя на родине молодые индийцы напоминали бы скорее поклоняющихся Шиве аскетов и других «святых мужей», на которых они наверняка походить не желают. Пожалуй, ни разу за свое последнее пребывание в Калькутте я не увидел молодых людей в дхоти и свободной рубахе панджаби. Все они носят европейские брюки или джинсы. Их идолы — не столько современные эстрадные певцы, сколько кинозвезды. Но стремление подражать этим героям не всегда дает положительные результаты.
Разумеется, это касается не всех молодых людей в Калькутте. Больше тех, которым недостает того, что превращает человека в личность. Как и везде на свете.
Студенты явно не обожествляют героев индийских коммерческих фильмов. И хотя тоже не носят дхоти, как это делают их отцы, но умеют иными способами проявить национальное своеобразие и собственное представление о жизни. Они не утратили наследственного бенгальского пристрастия к адде, только предаются ей несколько иначе, преимущественно в кафе. Калькуттские кафихаусы с утра до вечера набиты битком, прежде всего кафе на втором этаже скромного дома на Колледж-Сквер перед Калькуттским университетом. Уже на пороге вас оглушит оживленный, ничем не приглушаемый говор. Студенты сидят вокруг столиков группами от трех до десяти человек, покачиваются на неустойчивых стульчиках, попивают фирменный напиток этого кафе — холодный кофе со сливками — и разговаривают. Они страстные, а порой и довольно резкие, бескомпромиссные спорщики, в чем я имел неоднократную возможность убедиться на собственных лекциях и беседах.
Их интересы меньше связаны со спортом, больше — с литературой, но прежде всего они дискутируют о политических проблемах, в которых удивительно хорошо разбираются. Лишь изредка вы встретите студента консервативных взглядов. Большинство придерживается левой ориентации, а порой даже экстремистской. В том году самой частой темой дискуссий стали китайско-вьетнамский конфликт и политика Китая вообще; даже те, кто был явно отмечен воздействием маоистских идей, не принимали сторону Китая. Повсюду в Индии еще слишком хорошо помнят вторжение китайских войск на индийскую территорию во время пограничного конфликта 1962 года.
Из бесчисленных визитов, сопровождавшихся длительными беседами, я охотнее всего вспоминаю два. Первый был связан с письмами, которые мне принес Аджит, увлеченный своим делом работник системы социального обеспечения. Письмо было написано детской рукой на почтовой бумаге с типографским штампом «Детский реабилитационный центр». Я прочитал: «Дорогой дядя, кланяемся вам. Дядя, как вы поживаете? Мы все хотели бы вас видеть. Если бы вы как-нибудь пришли к нам в больницу, все мы были бы очень рады. Мы слышали от дяди Аджита, что вы знаете много языков. Мы хотели бы послушать эти языки и увидеть вас. Когда получите наше письмо, дядя, придите взглянуть на нас! Если придете, мы с вами поговорим. Больше писать не будем, только приходите! Харипад, Мантал и Прасанта».
Окажись вы на моем месте, то наверняка тоже пошли бы к ним. Вот и мы с Аджитом на следующее же утро отправились на южную окраину Калькутты. Большие и маленькие дома тут утопают в зелени бананов, пальм и цветущих кустарников, в одной из таких вилл посреди обширного сада и разместился «Детский реабилитационный центр». Уже восемь лет им руководит молодая англичанка. Ей помогают несколько бенгальских медиков и учителей. Тут находится более сорока детей, перенесших полиомиелит; они получают медицинское обслуживание, выполняют реабилитационные упражнения и ежедневно учатся, чтобы как можно лучше подготовиться к поступлению в нормальные школы, потому что они — мальчики и девочки дошкольного и младшего школьного возраста.
Мальчиков мы застали как раз во время занятий в палате. Одни сидели на кроватях, другие расположились на полу с букварями в руках. Младшему было шесть, старшему — одиннадцать. Разумеется, учение было приостановлено, вместо него снова началась адда. У мальчишек глаза горели от радости — ведь что-то новое нарушило повседневную скуку уроков. Сначала они расспрашивали, перебивая друг друга, так что я не знал, на какой вопрос отвечать раньше. Все ли люди в Чехословакии белые? Правда ли, что в Европе круглый год очень холодно? И падает снег? А по нему ходить можно? Добрались и до иностранных языков.
— Скажите что-нибудь по-французски! А по-русски! А по-немецки! — просили меня ребята.
Потом они похвастались, что кто умеет делать. Харипад красиво рисует — учитель считает, что хорошо бы ему продолжить это занятие и после того, как он покинет больницу; но тут уж «Детский реабилитационный центр» ничем помочь не в силах. Маленький Аджай научился уже читать и писать. Прасанта даже играет на скрипке — он исполнил мне два этюда из самой распространенной индийской школы скрипичной игры, а затем песенку, которую сам подобрал по слуху.
Ничего сверхъестественного и гениального во всем этом не было. Но радость и восторг детей доказывали, как прекрасно помогает им пребывание в этом медицинском учреждении переносить постигшее их несчастье. Я вспомнил маленьких калек-нищих с калькуттских улиц — этих детей уже не ждет подобный удел. И снова меня согрело чувство, о котором я неоднократно говорил в этой книге: немало доброго и полезного уже сделано и делается в Индии! В том числе и для самых несчастных и нуждающихся в помощи…
